Кланы, диаспоры, теневые институты
Сейчас бурно обсуждается ситуация с Алиевым, и это понятно. Но у этого обсуждения, как по мне, мало глубины, рассматривается только острый текущий момент. Я бы попробовал посмотреть на это всё из более «длинного» времени – в контексте моей любимой темы: как именно распадался СССР, и что предопределило нынешний формат отношений между его обломками.
Всех адресую к моему тексту, написанному в феврале 2022 – за пару недель до начала СВО: «Распад СССР: рабочая модель». Там, понятное дело, Алиев-старший тоже упоминается, но мельком и вскользь. Чуть сфокусирую loop.
Начну с семейного мемуара. В 60-е мой ныне покойный отец, Виктор Алексеевич Чадаев, в то время главный специалист проектного института Союзводоканалпроект, был прикомандирован от главка техническим консультантом к разработке проекта и строительству очистных сооружений водоснабжения и канализации города Баку, и на протяжении семи лет месяцами жил и работал в азербайджанской столице.
Первым секретарём ЦК Компартии Азербайджана в то время был Вели Ахундов, поставленный Хрущёвым на это место в конце 50-х после скандального увольнения Имама Мустафаева по обвинению в национализме. Мустафаев же, в свою очередь, пришёл на волне зачистки людей знаменитого Мир-Джафар Багирова, «бакинского Сталина». Ахундов был врач, участник ВОВ, и казался Хрущёву вполне удобной фигурой, не создающей центру политических проблем.
Однако при нём возникли проблемы другого рода, и вот об этом мой отец уже рассказывал из собственных наблюдений. «Слушаешь бакинское радио: снять Гасанова с поста начальника комитета по кинематографии и назначить начальником комитета по сельскому хозяйству. И не понимаешь, как это возможно, пока в кофейне знакомый не объяснит: каждая должность имеет таксу, и все эти Гасановы просто покупают себе места, даже есть специальное слово «хормет» (дословно «уважение»), означающее взятку. Я вернулся из Баку с пониманием, что там система только по внешнему виду и лозунгам похожа на наш советский социализм, а на самом деле это нечто совсем другое, иначе устроенное. Но что меня поразило потом – то, что элементы этой азербайджанской системы, абсолютно немыслимые в центре в 60-е, позже, в 70-е, стали появляться и на уровне союзных органов, причём всё чаще, и был своего рода эффект узнавания: я же всё это видел!»
Гейдара Алиева, в то время главу азербайджанского КГБ, на замену Ахундову (это случилось в 69-м) двигал Андропов, и в первые годы своего руководства ЦК КП Азербайджана он полностью оправдывал репутацию «жёсткой руки» – без устали снимая с должностей и сажая за коррупцию различных функционеров. Параллельно он выстраивал особые отношения с Брежневым, заливая его потоками восточной лести и «хормета». В итоге именно по личной рекомендации Брежнева он стал сначала кандидатом в члены Политбюро, а в 1982-м и членом. В этом качестве уже в 85-м он сыграл одну из ключевых ролей в назначении Горбачёва (тоже изначально андроповского ставленника), но потом их отношения быстро испортились. Дальнейшее все знают.
Причина союзного возвышения Алиева была, однако, не только и не столько в «хормете». Был один фундаментальный фактор: в экономике СССР всё весомее становился нефтегазовый сектор; активно осваивались месторождения Западной Сибири, и огромную роль в этом играли азербайджанские кадры – всё же именно Баку был исторически, ещё с царских времён, главной «нефтяной столицей» страны: кадры, компетенции, технологии брались именно оттуда. А учитывая, что сырьё добывалось не только для внутреннего потребления, но и на экспорт, строились трубопроводы, то внешнеэкономическая составляющая сырьевого контура также стремительно набирала вес. Именно поэтому дальновидный Гейдар отправил сына учиться не куда-нибудь, а в МГИМО.
Я это видел, опять-таки, через призму семейного опыта. Именно нефтяная промышленность стала тогда главным «заказчиком» (в административном смысле) технологий очистки воды – у неё на это были ресурсы (в том числе и лоббистские), в отличие от перманентно нищего жилкомхоза. Все 80-е отец занимался разработкой установок по очистке воды от нефтепродуктов, его последний проект (авторское свидетельство, патент и т.д.) – это система, позволяющая быстро очищать огромные стоки ливневой канализации от бензиновой плёнки, чтобы такая вода не попадала в реки. Увы, как раз к моменту сдачи проекта перестройка переросла в распад страны, и всем стало ни до чего.
2.
Дальше, простите уж за занудство, будет немного теории.
Я буду пользоваться словом «институт», к которому отношусь с подозрением – уж слишком много «институционалистов» на любой вкус и цвет; но оно, по крайней мере, всем более-менее понятно. Институт определим здесь как устойчивую форму отношений между людьми, имеющую способность к воспроизводству вне зависимости от того, кто конкретно занимает те или иные роли в системе отношений. Институты – государство, церковь, армия, рабство, брак, собственность, рынок, партия, профсоюз, преступное сообщество и т.д. То, что учебное или научное заведение тоже называется «институтом» – очень частный случай применения.
Самый интересный конфликт – между институтами официальными (легальными) и неформальными, которые либо прямо запрещаются, либо объявляются несуществующими и игнорируются, но, тем не менее, существуют. Тогда такие институты становятся теневыми, и начинают работать внутри системы, борясь за своё выживание и существование, и эта борьба становится борьбой с самой системой.
Советская система, будучи в ранние годы своего становления ультрамодернистской, в какой-то момент даже институт семьи попыталась отменить – но он очень мощно самозащитился, как бы «пророс» сквозь систему обратно. Напомню, в царской России брак был церковным, и советская власть его отменила одновременно с «отделением церкви от государства». Потом уже в середине 20-х появилось поначалу небольшое «послабление»: система регистрации отношений. Она по изначальной задумке была максимально простой, начисто лишённой всех сложных культурных ритуалов, которой был обременён «старый» брак: просто люди заходят в контору и буквально за пару минут «расписываются в тетрадке», взамен получая справку, что такой-то и такая-то состоят в супружеских отношениях. А дальше эта процедура обратно «обросла» всем тем торжественным набором, который мы видим ныне – дворцы бракосочетаний, кольца, лимузины, свадьбы по нескольку дней со всей роднёй; короче, Клара и Роза переворачиваются в гробах.
Но семью в какой-то момент советская официальная доктрина хотя бы реабилитировала и на официальном идеологическом уровне, объявив её «базовой ячейкой коммунистического общества». С другими «старыми» институтами такого не произошло. И в первую очередь этого не произошло с тем, что было следующим «этажом» после семейного у традиционных социумов – «большая семья»: род, клан, тейп и т.д.
Само существование этого института советская система именно что игнорировала, как будто его нет или он является пережитком отмирающего прошлого. Она предлагала другую, свою систему институтов «следующего этажа»: детский сад, школа, трудовой коллектив, профсоюз, партийная ячейка, колхозное собрание и т.д. Вокруг них люди собирались вместе по принципу либо территориальному (рядом живут), либо производственному (вместе работают), либо политико-административному (состоят в одной организации/партии).
Но роды и кланы никуда не исчезли, они существовали, пусть и в ослабленном виде, даже в самом что ни на есть великорусском ядре. Даже у нас в деревне в Касторной раз в год на престольный праздник обязательно съезжалась условно «вся родня» – двоюродные, троюродные и даже четвероюродные. Между этой самой роднёй был очень интенсивный обмен и деньгами (одалживали друг у друга), и вещами, и уж само собой информацией.
Ну а уж у нетитульных народов это работало в квадрате и кубе. У них это был просто базовый инструмент выживания в недружественной среде. Тот самый «дядя Тофик», который, если что, и деньгами одолжит, и с милицией вопрос порешает, и на работу хорошую пристроит, и даже жену тебе найдёт из уважаемой семьи с хорошим приданым. Но ты за это уж будь добр, не забывай оказывать хормет дяде Тофику, и являйся как штык на все организуемые им семейные праздники (они же «советы директоров» этой квазикорпорации).
И отсюда поистине страшный в условиях Азербайджана вопрос «харалысан?» (примерно «чьих будешь?») – от ответа на него напрямую зависит любое дальнейшее взаимодействие с задающим.
Если не про Азербайджан, напомню, кем был в советской ещё Чечено-Ингушетии Ахмат-Хаджи Кадыров. Формально – служителем культа, но важно понимать специфику. Главная его роль – если между двумя тейпами (их представителями) возникал конфликт, требующий суда, их старейшины шли к нему, каждый платил одинаковую сумму, и он выносил решение – не по советскому законодательству и не по шариату, а главным образом по адатам – древним правилам, существующим и передаваемым исключительно в устной форме.
3.
Итак, продолжая тему кланов и теневых институтов.
Парадокс в том, что правовые системы тоже находятся в конкурентных отношениях друг с другом. Люди выбирают — какую из правовых систем они считают более «настоящей» и соответствующей их представлениям о справедливости, и далеко не всегда этот выбор делается в пользу официального закона.
Скажем, сейчас на отечественной зоне уже многие годы идёт борьба между «добрыми старыми» уголовными понятиями и шариатом. Причём шариат всё больше теснит АУЕ, особенно после того, как этнически русская часть зоны сильно уменьшилась вследствие набора на СВО, а ранее очень весомая грузино-армянская перебралась, соответственно, в Грузию, Армению и Абхазию. Как выразился один бородатый з/к, «ващ панятий от людэй, а шариат от Аллаha». Единственное, в чём стороны, готовые бескомпромиссно резать друг друга, безусловно согласны, так это в том, что закон РФ им всем точно не закон.
Экономисты мыслят цифрами, и выводят примерно такую закономерность: как только теневой оборот начинает превышать 10%, возникает теневой арбитраж; после 20-25% — появляется также и теневая политика, «ночная власть». Понятно, что это всё грубая аппроксимация, но механика процесса уловлена верно. Чем более интенсивной является хозяйственная деятельность, тем больше в процессе неизбежно возникает споров и кофликтов, требующих правового регулирования. А если эта деятельность ведётся вне рамок официальной легальности, то и регулирование тоже должно быть паралегальным.
А дальше возникает вопрос правоприменения, проще говоря, силового принуждения к исполнению принятых «в тени» решений. Появляется соответствующий аппарат насилия, у которого неизбежно возникает необходимость как-то сосуществовать с государством, по правилам которого монополия на насилие принадлежит ему. Соответственно, теневые силовики либо как-то «договариваются» с официальными, либо мимикрируют под них, либо отстраивают локальные гетто, на которых «мы здесь власть». На определённом этапе из этого опять же неизбежно проистекает необходимость легализации лидеров — у которых уже есть и деньги, и стволы, и значимое количество ориентированных на них людей — и они начинают пытаться конвертировать это хоть в какой-то формальный статус внутри официальной системы.
Постсоветская реальность предложила для этого новый, весьма своеобразный механизм. На едином пространстве хозяйственной деятельности (которым во многом и остаётся даже под сих пор бывший СССР) возникают целые государства или квазигосударственные образования, лидеры которых совмещают лидерство в своей маленькой стране с неформальным статусом покровителей «тени» в большой. И извлекают из этого максимум ренты — становясь инстанциями теневого банкинга, теневого арбитража, а впоследствии и теневой политики.
Модель очень удобная. В детсадовской игре была такая опция — сказать «я в домике»: это значит, что тебя нельзя осалить. Так и они, как только у большой страны возникают вопросы к деятельности ориентированных на них групп, выбрасывают лозунг «мы суверенная страна, и не допустим/не потерпим/не позволим». Хотя вопросы чаще всего бывают не к «суверенной стране», а именно к деятельности этих самых групп.
Надо сказать, эта модель уходит корнями ещё в довоенный сталинский СССР. Лаврентий Берия в 30-е, в бытность свою руководителем Грузии, именно так понял асимметричную модель Союза ССР, с «многонациональной» РСФСР и «ожерельем» в виде мононациональных «союзных республик». Он негласно легализовал именно в Грузии те формы хозяйственной деятельности, которые были запрещены официальной доктриной социалистического строительства, и получил стремительный рост экономики и благосостояния в Грузинской ССР, завалив все рынки Союза грузинской сельхозпродукцией и породив огромное количество «подпольных миллионеров», ориентированных на него как на «крышу». Потом, уже в послевоенные годы, этот путь повторила Армения, и позже всех, уже в 70-е при Алиеве, тем же путём пошёл Азербайджан.
4.
Много лет назад, в нулевые, Валерий Фадеев под патронажем Суркова замутил в Москве что-то вроде лектория, куда привозил разных импортных умников рассказывать нам, как в большом мире жизнь устроена. На этих лекциях царила чудная атмосфера колхозного собрания, куда инструктор райкома привёз столичного лектора с рассказом о полётах на Марс. Отражённая во множестве советских анекдотов типа «товарищи, не уходите, сейчас ещё будут дебаты! — якщо зараз ще будуть їбати, то мене першу, тому що у мене корова не доєна стоїть». Но именно там я познакомился и пообщался лично с такими персонажами, как Тоффлер, Фукуяма и Талеб, так что в общем не зря.
И вот один из таких лекторов, фамилия которого, к сожалению, не настолько известна и я её не запомнил, приехал со следующим тезисом: «по мере концентрации капитала издержки безопасности растут экспоненциально». Проще говоря, пока у тебя мало денег, ты с сотни не тратишь на безопасность ничего или тратишь рубль, когда чуть больше — два или три, когда совсем много — десять, пятнадцать, двадцать и так далее. Он утверждал, что это правило верно в любых системах и при любых режимах, и доказывал это на множестве графиков. Я думаю, он был прав.
Но далее он говорил ещё вот что интересное. Что издержки безопасности нельзя линейно понимать как бронированный сейф, железный забор, злая собака и охранник со стволом. Начиная с какого-то уровня этого всего оказывается недостаточно. Появляется насущная необходимость в безопасности совершенно другого рода — на уровне общественного признания статуса обладателя и как бы прилагающегося к этому статусу капитала.
И, действительно, весь послевоенный период мы видели значительную экспансию сначала грузинских, а потом и армянских кадров в те сферы, которые так или иначе влияют на формирование общественного консенсуса по поводу системы статусов: науку, образование, культуру, дипломатию, медицину, медиа, спорт и даже, например, шахматы (чемпион мира Петросян, от которого в своё время выл весь шахматный мир именно в связи с любовью к «договорным партиям»). Всё это были дети, племянники и прочие родственники тех самых «уважаемых людей», которые обладали достаточным капиталом и связями для того, чтобы порадеть родному человечку в его продвижении в тех сферах, где прямого заработка не так уж много (хотя, скажем, скульптор Церетели бы поспорил), но зато много разного рода уважухи и общественного признания.
За всеми ними так или иначе стоял тот самый теневой капитал, активно помогавший и в их продвижении, и в их возвеличивании в качестве звёзд и бессмертных гениев в своей сфере. И, как учит нас марксизм-ленинизм, поскольку капитал этот был по природе своей мелкобуржуазный, большинство из них в личном качестве были лютыми «буржуазными националистами», даже высоколобые интеллектуалы вроде философа Мамардашвили; что уж говорить о людях попроще вроде актёра Кикабидзе.
Азербайджан, поскольку включился в эту гонку «конвертации денег в статусы» позже всех, долгое время откровенно отставал. Конечно, у него тоже были свои мегазвёзды союзного значения, вроде Муслима Магомаева или Полада Бюль-Бюль Оглы, но в процентном отношении их было мало, прямо скажем, недостаточно для широко понимаемой безопасности капиталов. Даже в футболе — бакинский Нефтчи и близко не мог добиваться в союзном чемпионате таких результатов, как Динамо (Тбилиси) или Арарат (Ереван), не говоря уж о международных успехах. Но у него был свой лайфхак, невозможный для грузин или армян: влияние через статусных московских евреев. Семейство Гусманов — самый известный, но далеко не единственный пример.
Тем не менее, с точки зрения собственно теневых потоков баланс уже в 80-е очень сильно сместился от грузин и армян в сторону азербайджанцев. А в 90-е и в нулевые этот процесс ещё усилился, по мере того, как сами «домены» первых и вторых погружались в кризис, а Азербайджан, напротив, стремительно укреплялся после возвращения Алиева к власти. Рынки, стройка, ритейл, завоз мигрантов, инфильтрация в российские силовые структуры — здесь азербайджанцы с каждым годом забирали всё бОльшую долю.
5.
Немного в сторону: поговорим теперь о русских.
Неправильно думать, что теневые институты — это такая эксклюзивная особенность маленьких и гордых горных народов. Наш народ-богоносец исторически ничуть не хуже в такое умел, особенно в тех своих частях, которые так или иначе дискриминировались официальной властью. Старообрядческие артели, казацкая старшИна, тот же самый старый добрый криминал, да даже и уже в наше время «гаражная экономика», сплошь серая или в лучшем случае «полубелая», но дающая, по некоторым оценкам, до 20% ВВП, тому порукой.
Другое дело, что государство, активно насаждавшее на подведомственной территории самый лютый «модерн», со всеми примочками типа урбанизации-индустриализации-эмансипации, упражнялось в этой борьбе начиная со времён едва ли не Ивана III главным образом именно на русских.
Впрочем, при московских царях уклады и расклады всё же были чуть другими. Главной системой параллельной экономики была Церковь, причём в первую очередь в своей монастырской части, которая и занималась деятельным хозяйственным освоением огромных пространств, от подмосковных земель до Валаама и Соловков. Были и светские формы, конечно — от новгородского «пушного пути» до Мангазеи и верховьев Колымы до строгановской соледобычи (а потом и горнорудной отрасли на Урале), от ушкуйного промысла до работорговли соплеменниками с Крымским ханством и генуэзцами.
Принято думать, что сначала было «село», а потом появился «город». В реальной русской истории было как бы не наоборот: именно появление и укрепление городов порождало «село» как стационарную форму хозяйствования, взамен предшествующему подвижному укладу, основанному на подсечно-огневом земледелии (выжег-засеял-собрал несколько урожаев-передвинулся далее), крайне неудобному с точки зрения главной задачи власти: сбора налогов. Село — это когда люди именно что «сели» на землю. Или, точнее, их на неё «посадили», а потом ещё и «закрепили» — «вот тебе, бабушка, и Юрьев день».
Позже, уже в романовские времена, особенно после разгрома церковного землевладения (начатого Грозным и довершённого аж при Екатерине), «теневой» уклад стал вотчиной внутрирусских меньшинств — в первую очередь старообрядцев. Именно там, вне «пригляда» власти, в рамках общин и полуподпольных артелей, занимавшихся в том числе и откровенно криминальным бизнесом (знаменитые демидовские фальшивомонетчики, набранные из иконописцев «старого стиля») концентрировались самые серьёзные капиталы, которые уже в XIX веке, ровно по той же механике, стали нуждаться в политической и культурной актуализации — именно так появились самые разные явления от Белокриницкой иерархии (староверов-поповцев) до Третьяковской Галереи. А потом эти деньги захотели ещё и в политику — и, не имея легального способа реализоваться в Империи, оказались в руках самых отмороженных революционных групп, в частности, большевиков.
Напомню, откуда в большевистской среде появилось слово «товарищ». Базовый корень там — товар, поскольку изначально оно обозначало, говоря современным языком, делового партнёра, находящегося «в теме и в доле». Русское купеческое сословие всегда гордилось тем, что «купеческое слово» самое твёрдое — твёрже царского, боярского-дворянского и любого другого; это была необходимость, связанная с тем, что арбитраж в этой среде был преимущественно теневым, в силу специфики деятельности. Возникший уже в ХХ веке криминально-понятийный арбитраж изначально опирался именно ту традицию, пусть сильно искажённую спецификой их «человеческого материала».
У русских, однако, даже в эпоху массовой многодетности не было преимущественной установки на связанность именно родовыми узами при формировании кланов. Тем более она ушла на второй план после того, как многодетность закончилась. Русские образовывали землячества (выходцев с одной территории), «сообщества опыта» (спортсмены-«афганцы»-сослуживцы), идеократические секты, но лучше всего удавались в разном смысле «артели», в том числе и такие, как в сериале «Бригада».
Проблема русского делового стиля состояла в том, что он вырос и закалился в многовековом противостоянии с государством, которое при всех режимах смотрело на «деловых» либо как на еду, либо как на врага. В этом отличие от диаспор, которые сами смотрели на российское государство главным образом как на еду, и не имели никаких внутренних ограничивающих убеждений для того, чтобы пользоваться им для процветания семьи «дяди Тофика».
6.
А теперь, в продолжение, немного о нашем государстве.
Когда мы говорим, что у государства «есть деньги», это так и не так. Да, с начала 2000-х доля именно бюджетных расходов в расходах вообще устойчиво росла, по мере роста не столько экономики, сколько собираемости налогов. Скажем, в период с 2013 по 2022-й экономика почти не выросла, а вот размер консолидированного бюджета вырос вдвое. Это в основном достижение Мишустина, причём сначала в предыдущей ипостаси (главы ФНС), а потом и в нынешней.
Но если посмотреть на эту ситуацию, что называется, «с высоты птичьего полёта», достижение это смотрится противоречиво. Что это за процесс, когда экономика не растёт, а госбюджет растёт? Это буквально и есть выкачивание денег из экономики, её «осушение» и «обезжиривание».
Понятно, что появившиеся ресурсные возможности государство сразу же принялось активно реализовывать, причём не только в сугубо расходной «социалке» и «инфраструктуре», но и в масштабных и амбициозных инвестпроектах. Один только нацпроект БАС (беспилотные авиационные системы) на пике (до всех сокращений и урезаний последнего года) тянул на триллион рублей — да, растянутых на несколько лет, но всё же. Но тут-то и оказалось, что в роли инвестора, особенно в сложные высокотехнологичные истории, государство далеко не эталон эффективности, и вовсе не всегда причиной является пресловутая «коррупция» — куда чаще банальное рукожопие исполнителей.
По сути, сформировалась модель, при которой государство и ЦБ максимально ограничивают инвестиционную активность частного сектора (и налогами, и высокой учётной ставкой), но при этом лихорадочно инвестирует само, отапливая деньгами атмосферу. Причём отопление атмосферы происходит и при прямых бюджетных инвестициях, и при квазигосударственных — через такие «аккумуляторы», как Сбер. Мышки плачут, колются, но продолжают жрать кактус, чтобы наконец стать ёжиками. А Эльвира Сахипзадовна с каменным лицом продолжает рассказывать, что охлаждение экономики необходимо именно потому, что хороших проектов-то нет, есть только плохие, в которые вкладываться харам.
Государство за эти годы показало себя очень плохим и некачественным инвестором, даже имея максимальную регуляторную фору. Оно попросту не умеет адекватно тратить деньги — и не в последнюю очередь потому, что сам процесс реализации этих трат оброс таким количеством страховочно-контрольных процедур, что у исполнителя выбор сводится к тому, чтобы либо ничего не сделать (и сесть), либо что-нибудь нарушить (и тоже сесть).
Казалось бы, при чём здесь диаспоры? А связь самая прямая.
Спустимся на уровень муниципалитета. Вот у тебя бюджет, вроде немаленький, но все деньги в нём жёстко «окрашены», и любая попытка манёвра ими — тут же немедленно прилетит от прокуратуры за «нецелевое». А задачи возникают срочные, требующие именно быстрых прямых затрат — будь то расселение аварийного жилья после какого-нибудь стихийного бедствия или даже срочная покраска газонов в зелёный цвет в преддверии визита какого-нибудь большого начальника из Москвы. Можно, конечно, брать под такое бюджетный кредит, но это если дадут и это означает загонять муниципалитет в долговую кабалу.
Но есть другой, гораздо более быстрый и беспроблемный вариант. Пойти к дяде Тофику, который владеет местными рынками и попутно контролирует кучу всякого разного от общепита до стройки и подпольных производителей контрафакта, и попросить у него. Он даст. Он депутат местной Думы, уважаемый человек и видный благотворитель-меценат. Что он за это попросит? Совсем не обязательно вернуть деньги. У власти много неденежного эксклюзива — от выделения пятен под застройку или перевода категории земель до совсем простых услуг вроде пристройки племянника дяди Тофика на какой-нибудь пост в местном Минприроды. Свои люди — сочтёмся.
Главное, что есть у дяди Тофика и чего нет более ни у кого в городе — это резервуар живого кэша, часто просто в виде нескольких комнат денег в подвале загородного дома, которые можно запихать в сумку и отвезти куда следует без расписок и прочей возни.
А теперь посмотрите на это глазами опера из местного УФСБ, у которого на дядю Тофика полный сейф папочек с очень неприятной фактурой, и который бессильно скрежещет зубами.
7.
Надо как-то ставить многоточие в этом затянувшемся цикле постов, и я поступлю следующим образом.
Два направления. Одно — сугубо историческое: то, как именно прорастание теневых институтов сквозь институты официальные привело к «загниванию» позднего СССР, и какую роль в этом сыграли руководители «союзных республик». Кто и как пытался этому противостоять, как и почему потерпел поражение во внутриаппаратной борьбе.
И второе — про современность. Всё же сюжет с Азербайджаном — глубоко периферийный на фоне куда более масштабной Украинской Трагедии. Если уж ставить диагноз, то неуспех всех попыток отстроить хоть какое-то российское влияние и «мягкую силу» там в период 1991-2022 имеет основной причиной ту же самую клановую специфику уже украинского влияния в Москве, и надо признать, что украинские кланы оказались куда более эффективны в части выстраивания контуров безопасности «от России», а сейчас решают похожую задачку (правда, в несколько более худших условиях) по «защите поляны» уже от Запада — сейчас в лице САП и НАБУ, но у бледнолицых в запасе много других инструментов, которые они ещё пока (пока Украина им нужна именно такой, какая есть) просто не расчехляли.
Вот в этих двух направлениях и продолжим после паузы.
Автор — философ, политолог, публицист, общественный деятель, военный технолог и волонтёр, директор Аналитического центра «Московский регион»
