Галиция и Новороссия (включая Слобожанщину) – две части, из которых, нанизав их на Малороссию, более ста лет неудачно пытались слепить «единую Украину». Обе подверглись украинизации.
Галицию, в противовес русским и полякам, украинизировали австрийцы. Забавно, что польская идея украинизации, как превращения русских в нерусских, была первоначально использована австрийцами против самих поляков.
Галиция изначально украинизировалась, чтобы выбить базу из-под потенциальных польских восстаний, а уж затем украинизации нашли и второе применение – отрыв русской Галиции от Русского мира. Как бы там ни было, а украинизация Галиции прошла быстро, успешно и почти незаметно.
Когда австрийцы в ходе Первой мировой войны устроили в Галиции геноцид русин, их военные и жандармерия не достигли бы успеха, если бы не опирались на поддержку не менее чем половины населения региона, уже считавшего себя не русскими, не православными, а украинцами-грекокатоликами и носившегося с портретами Франца Иосифа, как с иконами.
Это была мини-гражданская война, в которой, как положено в гражданском конфликте, брат убивал брата за то, что тот остался русским (русином), австрийский же государственный аппарат лишь оказывал необходимую силовую поддержку. Двадцать тысяч русин оказались в концлагерях, от ста до двухсот тысяч было казнено австрийскими властями и просто убито без суда соседями, от ста до трёхсот тысяч бежали в Россию, и русская Галиция исчезла. Вернуть её можно только путём полной (не менее чем на 70-90%) замены населения региона или кропотливой столетней работы по рерусификации.
Большевики никогда не рефлексировали, решая социальные проблемы. Когда они решили украинизировать исконно русские Малороссию, Новороссию и Слобожанщину с Донбассом, ими был применён весь накопленный в недавней Гражданской войне опыт репрессий, включая выселение, лишение прав, увольнение с работы, заключение, ссылки и даже расстрелы.
Ситуация сложилась не столь кровавая, как в Галиции (мало было «добровольных помощников» из числа соседей и родственников), зато давление оказывалось дольше и значительно системнее. Для примера, украинизация проходила почти в два раза дольше, чем раскулачивание, и в три раза дольше, чем свёртывание НЭПа, но если кулаков и городскую мелкую буржуазию вывели под корень в считаные годы, то с украинизацией большевики не справились и вынуждены были отступить.
В чём же причина столь разных результатов схожих процессов, запущенных властями на Западной и Восточной Украине соответственно?
Дело в том, что австрийцы не морочили себе голову социальными экспериментами. Они не планировали создавать из галичан передовой пролетариат. Их интерес заключался в смене этнической идентичности, разрыве связей местного населения с русским народом Российской империи.
Они не создавали в Галиции крупной промышленности. Промышленным центром Львов сделали большевики после Великой Отечественной войны. Галичане в 1990-е первым делом «декоммунизировали» местную промышленность. Города Галиции, населённые преимущественно поляками и евреями, остались тем, чем были в феодальную эпоху, – центрами администрации, ремесла и торговли, а Львов и Станислав (ныне Ивано-Франковск) были также университетскими центрами.
Для сельской ментальности галичан это были понятные города. Поэтому, когда немцы при помощи бандеровцев уничтожили в городах поляков и евреев, галичане въехали в их квартиры просто в порядке улучшения условий жизни – в городе они видели большое улучшенное село (как в 2013-14 годах на киевском Майдане, где они сразу начали высаживать бурячки и разводить свинок). Города Галиции этому статусу соответствовали – немного мешали университеты («панская выдумка»), но «сколько там того университета».
Большевики же проводили не просто украинизацию. Они одновременно пытались максимально нарастить численность пролетариата. Их город – прежде всего крупный промышленный центр. Такой город претил украинской национал-социалистической идее возвращения от «ужасов» буржуазной промышленной революции в сельскую феодальную архаику.
Как только большевики поняли, что украинское сознание не пролетаризируется, что ему нужны не промышленные гиганты, а «садок вышневий коло хати» (своя мелкая земельная собственность), они сразу прекратили украинизацию, выступавшую антагонистом пролетаризации, и развернули борьбу с украинским буржуазным национализмом. Социальный эксперимент для них был важнее национального.
Поэтому на востоке Украины мы можем до сих пор наблюдать картину русского города, окружённого «украинскими» (говорящими на суржике) сёлами. Даже гражданская война начала ХХ века в Малороссии и Новороссии имела характер противостояния города и села. Советская урбанизация Украины в послевоенное время воспринималась сельским населением как русификация, поскольку, в отличие от городов Галиции, города Восточной Украины были центрами уже другой, модернизационной, а не архаичной культуры.
С послевоенного времени городское население всё сильнее доминирует на Украине (к 1992 году из 52 миллионов населения Украины в селе проживало 15 миллионов – менее трети); сложилась парадоксальная ситуация противостояния буржуазного города квазифеодальному селу.
На Западной Украине это противоречие было решено сразу после распада СССР путём уничтожения местной крупной промышленности и возвращения города к феодальному статусу административного, университетского центра, а также центра ремесла и торговли.
В Галиции системный баланс между городом и селом, открывший дорогу относительно быстрой и лёгкой австрийской украинизации, после распада СССР был восстановлен. В центральных и восточных областях Украины противоречие между русским буржуазным городом и архаичным украинским селом сохранилось, в том числе и потому, что сельское хозяйство в этих хлебородных регионах стало базироваться на латифундиях, являющихся, с точки зрения формационной теории, пережитком феодализма, в то время как постсоветский город здесь быстро интегрировался в капитализм.
Большевики задумывали передачу Украине никогда не принадлежавших ей промышленных районов как способ её пролетаризации, на деле же вышло, что промышленный город с его рабочими и ИТР стал непреодолимым барьером на пути украинизации.
Пасторальная Украина не имела технического языка. До сих пор население городов Юго-Востока, к ужасу «языковых омбудсменов» и добровольцев-украинизаторов, говорит по-русски. По-русски продолжают говорить даже «политические украинцы», отвергшие свою русскость из соображений карьеры, собственной безопасности или под воздействием пропаганды.
Граница между сельской архаикой и городским модерном на Юго-Востоке оказалась настолько непреодолимой, что украинизаторы-архаизаторы пришли к выводу о необходимости уничтожения местных городов ради создания однородной Украины. Их обстрелы городов Донбасса, а ныне и всех оставляемых ВСУ населённых пунктов направлены на полное уничтожение городской инфраструктуры Юго-Востока и Центра.
Отсюда и призывы киевских властей к городскому населению именно этих регионов, не дожидаясь наступающей зимы, уезжать в сёла. Киевская власть как осознанно, так и интуитивно делает всё для уничтожения юго-восточного города ради торжества украинизации.
Но поляки тоже капиталистическая нация. Для них архаизированные города Галиции перестали быть своими, как не стали для них своими украинские беженцы, не только потому, что бандеровцы, но и в силу глубочайших культурных различий с поляками.
Собственно, архаичная культура Галиции (как городская, так и сельская), сохраняя гармонию между архаичным городом и архаичным селом, порождает бандеровщину как архаичный, докапиталистический, агрессивный сельский национализм, выливающийся в нацизм как реакцию на разрушение буржуазным промышленным городом сельской идиллии.
Именно это противостояние современные бандеровцы квалифицируют как борьбу украинства с русскостью. Именно галицийская архаичная гармония между городом и селом делает данный регион одинаково сложным для интеграции в состав как России, так и Польши. Именно поэтому, чтобы стать единой, Украина должна отказаться от цивилизации. Именно поэтому украинское европейство столь своеобразно и до боли напоминает дикость, а в сущности, ею и является.
