Ментальной основой украинского проекта является стремление к «воле» и страх перед «оккупацией». С «волей», в принципе, всё ясно, это нечто вроде чаши Грааля — формально существующее, многократно описанное, состоящее из всем известных компонентов, но в реальности никогда не наблюдавшееся. «Воля» — дикая, ничем не ограниченная свобода каждого от всех, свобода каждого вопреки всем, противопоставляющая каждого всем, свобода личности, отрицающая как свободу общества, так и саму возможность существования организованного общества.
В этом проблема «украинской нации», которую всё время создают, столетиями не могут создать и никогда не создадут. Нация предполагает наличие организованного общества, а «воля» отрицает любую организацию, хоть как-то ограничивающую личную свободу. «Что хотим, то и творим» — лозунг, наиболее точно передающий идею любого майдана. Именно под эту идею на майдан можно вывести весь спектр политических сил (от крайне левых до крайне правых, включая «обиженных властью» лоялистов). Именно поэтому майдан не может быть «патриотическим» или «оппозиционным», он и «патриотичен», и «оппозиционен» одновременно. Майдан — не восстание «народа» против «преступного режима», а отрицание самой идеи власти как добровольного самоограничения каждого, открывающего дорогу к существованию общества.
Майдан атомизирован изначально. Он не может победить, если власть не капитулирует добровольно, так как изначально анархичен и действует вразброд. Он не может существовать, не будучи поддержан внешними силами. Только внешняя сила позволяет осуществить противоречащую сущности майдана первичную организацию толпы, позволяющую ей (толпе) совершать несложные коллективные действия: плясать под сценой, бездумно скакать, повторяя брошенные со сцены в толпу кричалки, а также громить всё, до чего он дотянется.
Майдан не со зла загаживает всё доступное ему пространство. Его «организации» хватает на кормёжку собравшегося маргиналитета, но организации отправления естественных надобностей, не являясь граничным требованием к существованию майданного единства, организации уже не поддаётся. Таковая организация была бы излишней с точки зрения индивидуальной «воли», протестующей против любой организации. Для большинства рядовых участников майдан является чудом, подтверждающим возможность осуществления детского желания (скорее даже потребности недоразвитого организма) получать ресурсы из внешнего мира без формального взаимодействия с этим миром. Еда попадает к грудному ребёнку неведомо откуда — он её не добывает, она сама «добывается». А гадит он под себя не из вредности, а не задумываясь, потому что чистота затем тоже вроде как «сама», без усилий, наступает. Даже если ребёнка не накормили и не помыли и он ощущает нарастающий дискомфорт, он сообщает об этом окружающему миру громким криком — единственной доступной ему формой взаимодействия с этим миром, которая до сих пор исправно обеспечивала повторение «чуда» появления пищи и восстановления чистоты.
Майдан обещает создать «новую народную власть» и не способен это сделать даже в той степени, в которой «новую власть» создаёт естественная, а не искусственная революция. Последняя анархична на этапе отрицания существующего порядка вещей, но всегда имеет некое ядро, предполагающее, что ему известен путь «в светлое будущее», ядро, которое не обязательно сможет организовать из разрушения новое созидание (чаще новое созидание вырастает из частичной реставрации — бонапартистского режима), но имеет такое стремление. Майдан не имеет подобного стремления внутри себя. Внутренне он направлен на отрицание всего, что минимально противоречит идее «воли» как отрицания не просто любой власти, но любой организации общества, ограничивающей свободу личности. Поэтому идеальные адепты майдана — одинокие несчастные полусумасшедшие эгоцентристы-интроверты, «видящие» «творческий потенциал» где-то глубоко внутри себя и ненавидящие пытающееся поставить их в какие-то рамки общество, безусловного признания которым своей ценности они требуют, несмотря на то что ничего ещё не произвели и никогда не произведут. Они контактируют с внешним миром, как ребёнок, орущий от дискомфорта: внешний мир сам должен понять, еды он требует или чтобы его от собственного дерьма отмыли.
Поэтому чем больше «созданная майданом» власть соответствует сути майдана, тем менее она способна к некоей коллективной организованной и организующей работе и тем больше каждая составляющая её единица протоплазмы направлена на решение личных проблем. Соответственно, борьба внутри постмайданной власти тем жёстче и непримиримее, чем полнее она соответствует «идее майдана». Индивидуальная абсолютная воля органически неспособна организоваться в коллективную свободу. Она может лишь до конца бороться с сонмом других индивидуальных воль. Брошенный на произвол судьбы внешней организующей силой майдан моментально приступает к самоедскому самоуничтожению, так как исчезает «чудо» внешнего кормления, повторить которое своими силами майдан не способен. Сонм его «воль» может только орать, требуя еды и комфорта, но не способен организоваться для их производства: для каждой отдельной «воли» майдана индивидуальная гибель естественна, в то время как организация конструктивного взаимодействия с другими «волями» для общего спасения совместными усилиями противоестественна — отрицается на фундаментальном уровне.
На этапе борьбы с властью майдан привечает левых, пользуется их революционными техниками и идеологией борьбы с организованной властью. Но с момента победы майдан ненавидит левых и пытается их уничтожить, поскольку является торжеством индивидуализма в дистиллировано чистом виде, для которого неприемлема любая организация — даже организация ради победы индивидуализма.
Этим внутренним противоречием майдана объясняются и все его внешние противоречия, начиная со зверской жестокости к политическим оппонентам, в рамках которой максимально зверское убийство становится единственным аргументом в политической дискуссии, и заканчивая известной неспособностью украинского постмайданного общества объединиться для защиты своих коллективных интересов, заставляющей потенциальных жертв мобилизации индивидуально бегать от ТЦК, пока не поймают, а после отлова безропотно отправляться на бессмысленное заклание, как скот на бойню: овцы тоже не выступают коллективно против мясника. Стадо совместно ест «чудом» ниспосланную траву, гадит на эту же траву, себе под ноги, но всё это овцы делают хоть вместе, но индивидуально, когда же за овцой приходит потребитель её мяса (волк или человек), они лишь прячутся за спины друг друга и жалобно блеют от страха.
Страх вечно сопровождает майдан. Страх оккупации. Абсолютная «воля», разрушающая любые общественные связи делает личность беззащитной перед любой организованной группой. Подсознательное понимание своей уязвимости порождает ожидание нападения, а неспособность противостоять нападению самостоятельно, заставляет надеяться на защиту внешней силы как на «чудо» сродни «чуду» кормления. При этом естественна ориентация майдана на ту внешнюю силу, которая его создала и выпестовала. Щенок, воспитанный кошкой, считает мамой кошку, а человек, воспитанный стаей обезьян, стаю — семьёй. Источник «чуда» кормления обязан обеспечить и «чудо» защиты. Поскольку источник любого «чуда» божественен, то и сомнений в его способности вырастить, выкормить и защитить у майдана не возникает. Взаимоотношения майдана с источником «чуда» строятся по лекалу заключения народом завета с Богом. Личную волю каждого в таком случае ограничивает только Бог, как создатель, воспринимаемый на уровне стихийной силы, не противоречащей индивидуальной «воле», при этом каждая из совокупности «воль» взаимодействует с Богом индивидуально. Отсюда и постоянные попытки потенциальных кандидатов в украинские диктаторы заручиться поддержкой США (как бога-создателя майдана) в борьбе с оппонентами. Кандидаты в качестве «жертвы Богу» пытаются убедить его в своей абсолютной лояльности, превосходящей лояльность других кандидатов, которых готовы убить ради доказательства той же лояльности, но если Бог запрещает полную аннигиляцию оппонента, то и «воля» очередной майданной единицы отказывается от естественного для неё решения проблемы конкуренции через уничтожение конкурента, не ощущая никого дискомфорта. Божественный запрет не ощущается как ограничение «воли», ибо воспринимается на уровне силы природы.
Майдан создаёт у индивидуума простую картину мира, в центре которой находится абсолютная «воля» майданного индивидуума, доминирующая надо всем майданным миром. То, что у каждого из миллионов индивидуумов абсолютная «воля» своя, никак не мешает идее неограниченного доминирования собственной «воли». Миру майдана, состоящему из миллионов «воль», каждая из которых считает доминирующей именно себя, в результате чего этот мир не способен к самоорганизации, противостоит «тёмный» мир потенциального «оккупанта». При этом «оккупант» в большинстве случаев даже не в курсе, что собирается кого-то оккупировать. «Воля» каждой отдельной единицы майдана произвольно, но безошибочно назначает оккупантом внешнюю силу, альтернативную внешней силе, организовавшей майдан. Богу, осуществляющему функцию кормления, противостоит «падший ангел» — абсолютное зло, желающее уничтожить майдан из чистой вредности, просто потому что зло.
Естественно, что ни «абсолютное зло», ни «источник божественного чуда» не знают о своей роли в майданной картине мира. Они живут в иной вселенной — общей для них и альтернативной для майдана. В результате майдан оказывается в ситуации, когда «чудо кормления» прекратилась, так как необходимость в нём у «божественной силы» отпала, а «оккупация» так и не наступила, так как «абсолютное зло» так и не узнало о своей злобности и «обязанности» нести эсхатологическую угрозу майдану. Некоторые носители «воли» майдана, осознав, что известная картина мира не работает, но не будучи способны что-либо изменить на фундаментальном уровне, пытаются поменять «зло» и «добро» местами, возложив на бывшее «зло» реализацию «чуда кормления» и объявив бывшего Бога «оккупантом».
Как бы долго ни строили соломенные самолёты адепты карго-культов, их Боги больше не прилетают с консервами и одеждой. Аналогичным образом сколько бы раз майдан ни менял местами «чудо кормления» и «зло оккупации», ни первое не возобновляется, ни вторая не наступает. Мавр сделал своё дело, и его дальнейшая судьба никому не интересна. В этот момент миллионы индивидуальных конкурирующих воль «майдана» вновь независимо друг о друга объединяются «ожиданием чуда». Происходит своего рода самооккупация сознания «ожиданием чуда», которое превращается в «чудо ожидания» и позволяет майданному сознанию создать очередную альтернативную реальность, в которой умирающий майдан процветает, успешно борется с «оккупацией» и даже руководит своими божественными союзниками. С сознанием майдана и «волей» его адептов происходит нечто подобное происходящему с замерзающим в степи путником, которому внезапно становится тепло, а умирающий мозг погружает его в иллюзию праздника.
Украинский майдан достиг этой стадии. Его смерть неизбежна. Но также неизбежна и смерть самой Украины, как рождённой майданным сознанием иллюзии, неспособной существовать вне пределов альтернативной реальности майдана. Желающий поддерживать видимость жизни в мёртвом теле Украины, обречён обеспечивать «чудо кормления» и в отношении майдана. При этом на очередном этапе сумеречное сознание находящегося в коме майдана будет воспринимать источник «чуда кормления» и «оккупации» как одну и ту же силу, соответственно, и питаться будет в надежде завалить «зло»/«добро» отходами своей жизнедеятельности. Неуничтоженный майдан пытается уничтожить любую организованную силу в пределах доступа. Украина является квинтэссенцией майдана, не может существовать вне майданной формы, вне стремления к абсолютной, ничем не ограниченной «воле». Она, как раковая клетка, стремится пожрать всё вокруг себя. Чем больше она жрёт, тем дальше может дотянуться и тем опаснее становится, а потому ликвидация Украины необходима ради обеспечения безопасного развития всего человечества.
