Всемирные игры гуманоидных роботов состоялись в августе в Пекине. После — газета Народно-освободительной армии Китая призвала ускорить передачу передовых технологий из лабораторий на военные полигоны для создания роботизированных «комбатантов», пишет Reuters.
Агентство проанализировало более 100 документов — тендеров, научных работ, патентов и официальных публикаций — и пришло к выводу, что оборонное ведомство Китая ускоряет исследования военного применения человекоподобных роботов, планируя их возможное развёртывание в будущих конфликтах. Военные институты тестируют роботов на соответствие требованиям поля боя, изучают, как они могут взаимодействовать с войсками, а также приобретают технологии для их обучения.
Китай в последние годы стал мировым лидером по производству человекоподобных машин: по данным BofA Global Research, в 2025 году около 95% глобальных поставок пришлось на китайских производителей. Сейчас ведётся масштабная работа по оснащению роботов ИИ-системами, приближающая отрасль к порогу, за которым и начнётся их массовое автономное применение. И ведь армии — самое передовое: вряд ли роботы-солдаты останутся без интеллекта.
Но прежде чем обсуждать последствия (и военные, и социальные), акцентируемся на надёжности технологий. Так, история холодной войны знает не один пример сбоев в автоматических системах контроля. Самый яркий пример — события 26 сентября 1983 года: тогда советская система раннего предупреждения «Око» выдала сигнал о запуске пяти американских межконтинентальных баллистических ракет по направлению к Москве. На мониторе оперативного дежурного подполковника Станислава Петрова загорелись красные буквы «LAUNCH», автоматически о ракетном нападении был уведомлен Генштаб… Однако Петров обратил внимание на абсурдность ситуации: пять ракет — слишком мало для реального удара, а советские наземные радары не подтверждали пуск. Петров объявил тревогу ложной — это решение позже назвали спасением мира. Расследование показало, что «Око» приняла за старт ракет отражение солнечного света от облаков над американской базой.
Подобные сбои происходили и в американской системе NORAD. 9 ноября 1979 года её компьютеры передали на командные пункты данные о массированном советском ракетном ударе — в количестве 1 400 ракет. Через восемь минут NORAD признала атаку реальной, но в действительности кто-то по ошибке загрузил в оперативную систему учебную плёнку с симуляцией нападения. А в июне 1980 года отказ одного компьютерного чипа привёл к тому, что на экранах NORAD появились данные о 2 200 советских ракетах. Тревогу снова вовремя признали ложной. Сбоят и беспилотники: к примеру, в сентябре 2019 года американский дрон нанёс удар по ферме в афганской провинции Нангархар, приняв 150 работников, собирающих кедровые орехи, за боевиков. Погибли 30 человек, ещё 40 получили ранения. Сбоят и ПВО: в 2003 году во время операции «Иракская свобода» американская система ПВО Patriot, работавшая в автоматическом режиме, трижды открывала огонь по своим: один раз по батарее Patriot, дважды — по самолётам коалиции.
И эти примеры — не экзотика и не случайность. Они показывают фундаментальную уязвимость любой автоматизированной системы: она действует по алгоритму, в то время как реальность всегда сложнее его. Поэтому замена человека автоматикой или ИИ в военной сфере — не просто опасна, а принципиально невозможна без катастрофических рисков. Это не означает, что достижения прогресса здесь не нужны: они уместны в качестве вспомогательных — особенно при работе в условиях, не доступных человеку. Но там, где решение касается жизни и смерти, а цена ошибки необратима, в контуре принятия решений должен оставаться человек — как субъект, обладающий моральной ответственностью и способностью к сомнению. Роботы же, но пока не антропоморфные — уже не новость на фронте. По оценкам издания The Sun on Sunday, дроны заменили традиционные артиллерийские обстрелы и составляют от 70% до 80% военных потерь на российско-украинском фронте. Роботы берут на себя и целые категории боевых задач — от логистики и минирования до огневой поддержки — радикально меняя структуру боя.
А гонка в «робосфере» идёт полным ходом. Пентагон впервые выделил отдельную строку на ИИ и автономные системы — $13,4 млрд на 2026 год, а затем запросил $54,6 млрд на новое подразделение Defense Autonomous Warfare Group, что почти в 240 раз превышает предыдущее финансирование. Китай с бюджетом около $336–400 млрд действует через стратегию военно-гражданского слияния, направляя коммерческие прорывы в чипах, дронах и робототехнике напрямую в НОАК; в 2026 году в приоритетах оборонного бюджета впервые появилась «интеллектуализация». Россия же действует через уже существующие статьи военного бюджета, отдавая приоритет массовости и дешевизне решений, а не созданию дорогих автономных систем. Европа увеличила расходы на 14% до $864 млрд, а Германия впервые с 1990 года выполнила норматив НАТО в 2% ВВП. Евросоюз планирует мобилизовать до €800 млрд к 2030 году на перевооружение, включая дроны и ИИ-программы.
Специалисты международной аналитическая компании по исследованию рынков технологий ABI Research отмечают: оборона становится крупнейшим и самым быстрорастущим рынком для робототехники. Причина — в природе государственных расходов: в отличие от коммерческих инвестиций, они не зависят от политических циклов и не сокращаются при смене власти или экономической конъюнктуры. Это создаёт стабильный спрос на десятилетия вперёд.
Однако у этой модели есть обратная сторона. Исторически военные расходы работали как экономический стимул: они создавали рабочие места и поддерживали широкий потребительский спрос. Автоматизация ломает эту цепочку. Финансовое агентство Bloomberg подтверждает: рост военных расходов, движимый ИИ-технологиями, даёт меньше выгод для занятости и всё чаще задействует небольшие фирмы, а не массовых работодателей.
Вторая структурная проблема — «каннибализация» гражданских исследований. В 2025 году Еврокомиссия предложила разрешить финансирование технологий двойного назначения (применимых и в гражданском, и в военном секторе) через программу Horizon Europe. Ведущие университеты назвали это «неприемлемым»: это может поглотить финансирование фундаментальной науки и невоенных инноваций. Аналогичные опасения звучат и в США. Один из самых влиятельных аналитических центров в Штатах с базой в Вашингтоне Brookings в июле этого года смоделировал последствия ИИ-шока и пришёл к выводу, что гонка вооружений в сфере ИИ съедает более половины потенциальных фискальных выгод от роста производительности, который сам ИИ и обеспечивает. Иными словами, экономический рост от ИИ частично проедается самой гонкой вооружений.
То есть: гонка вооружений в эпоху ИИ не просто перераспределяет бюджеты — она подрывает саму модель массового общества, на которой держались и экономика, и социальная стабильность XX века. Военные расходы больше не создают широкую базу наёмных работников и потребительский спрос. Они концентрируют прибыль и квалифицированную занятость в узком сегменте, вытесняют гражданские исследования и перераспределяют доходы от труда к капиталу. Экономика становится менее трудоёмкой, более капиталоёмкой и более зависимой от фискальных трансфертов. Это уже не просто экономический сдвиг — это смена модели, на которой держалось массовое общество.
Но. Даже полностью роботизированная война не отменяет войну как явление — она меняет её форму, делая более вероятной и менее предсказуемой. Цель любого конфликта — контроль над ресурсами, территориями и населением. Роботы могут уничтожить друг друга, но для установления контроля всё равно требуется физическое присутствие. Кстати, как вам такая идея: что, если создать глобальный милитари-симулятор — для войн в виртуальном поле? Увы, и это — не выход. НАТО активно использует моделирование: Центр передового опыта в Риме разрабатывает проект ELMO для визуализации электромагнитных эффектов и симулятор CHESS для кибервойн. Но они служат для планирования и обучения, а не заменяют реальные учения. В феврале 2026 года на полигоне Getica в Румынии восемь стран НАТО провели Dynamic Front 26 — реальные учения с наводкой из гаубиц и развёртыванием войск. Виртуальный бой помогает лучше подготовиться к физическому, но не отменяет его. К примеру, цифровые валюты центральных банков официально проектируются по принципу сосуществования с наличными: одно не заменяет другого, а дополняет. Точно так же симуляция не отменит танки, границы и живого солдата. Любая виртуальная схватка лишь отложит реальное столкновение, но не устранит ни его причин, ни горячего конфликта. К тому же, реальность во время виртуальных схваток не будет стоять на месте: каждый участник будет укрепляться, наращивать производство и стремиться к физическому воздействию на противника…Ведь пакт о всемирном разоружении никто не подпишет? А если вдруг и да, то ведь найдутся смутьяны. Более того, автономные системы могут повысить вероятность войны, поскольку снижают экономические и политические издержки для агрессора. Что делает войну более доступной и даже — соблазнительной.
И удалить автоматику и ИИ из природы не представляется возможным — так же как и застопорить их развитие. Речь не столько о «чистой пагубности», сколько о двойственном явлении, где фундаментальные риски неотделимы от столь же фундаментальной полезности: повышения производительности, точности, скорости. Если же о пагубности, то: в Сеуле в июле прошла 43-я академическая конференция, посвящённая всем аспектам машинного обучения — ICML. На ней обсуждалась Концепция AI Lock-In, описывающая системную угрозу, уже возникающую на индивидуальном, общественном и национальном уровнях: чрезмерная зависимость ведёт к деградации человеческих навыков и уязвимости при отключении систем. Исследователи предупреждают: если зависимости станут укоренёнными и необратимыми, человечество потеряет способность функционировать без ИИ.
Но прекратить разработку, уничтожить данные и деактивировать исследовательские экосистемы — значит поставить точку в НТП, признать существование точки невозврата и заморозить процессы, уже завязанные на ИИ. Кстати, на днях исследователь Anthropic Джейкоб Коксон объявил об уходе из ИИ-индустрии, опасаясь, что гонка технологических корпораций приближает мир к «точке невозврата». Но это не смущает остальных: призывы к замедлению, исходящие от одного из ключевых участников современной технологической индустрии Сэма Альтмана, исследователя в области ИИ Дарио Амодея и Илона Маска, не отменяют необратимости — они лишь признают необходимость управления темпами, а не остановки. Таким образом, сегодня вопрос стоит скорее в том, как руководить процессом: кто и на каких принципах сейчас задаёт рамки существования и функционирования машин —пока зависимости не стали фатальными.
И ведь человекоподобные платформы и автономные системы, создаваемые для военной сферы, в том или ином виде, но неизбежно придут в гражданскую повседневность — как и множество уже перекочевавших сюда разработок. Или же, создаваемые изначально на гражданке — плотно укоренятся в ней. Причём, широко доступные нейронки, даже будучи далеко не совершенными, уже перекроившие массовое сознание — ещё цветочки… Если железные гуманоиды станут массовыми и доступными, человечество, скорее всего, примет это как долгосрочный тренд: будет скупать, привыкать, встраивать в быт. Тогда острейше встанет вопрос о том, как они влияют на человеческие связи, одиночество, заботу, привязанность, эмоциональный интеллект и саму ткань социальности. Работа «Влияние длительного использования приложений на основе ИИ на эмоциональную привязанность пользователей» исследователя из Школы дизайна Фуцзяньского технологического университета Ли Тинг и соавторов, опубликованная в Frontiers in Psychology (2026), на выборке из 612 пользователей показала, что частота использования ИИ-компаньонов положительно коррелирует с эмоциональной привязанностью (стандартизированный коэффициент связи = 0,44), а привязанность негативно связана с одиночеством (стандартизированный коэффициент связи = −0,32). А Стэнфордское исследование «ИИ-компаньоны могут усиливать одиночество у уязвимых пользователей», вышедшее в журнале Nature Human Behavior (2026) предупреждает: у людей с ограниченными социальными сетями, ищущих поддержку у ИИ-компаньонов, снижается благополучие. Обойдёт «роботизация» разве что отдельные традиционные сообщества, сохраняющие высокую рождаемость и офлайн-формы социальности. Но для большей части мира «дружба с роботом» может обернуться антропологической революцией, где человек постепенно уступит место машине не только в труде…Что неизбежно отразится и на демографии — в том числе.
И вопрос не в том, будут ли роботы воевать— они будут. А в том, останется ли человек субъектом истории или станет придатком к системе, которую сам же создал: человечество развилось настолько, что неотвратно оказалось перед необходимостью сделать цивилизационный выбор. И вот как интересно: если массовый гражданский робот с ИИ действительно вытеснит живые связи, то да, одерживать верх в войнах смогут те, у кого больше машин — но проиграет само человечество.
Это и есть главный парадокс: ИИ нельзя искоренить, но и оставить его без строгого контроля, без дозированного применения, без качественного воплощения и без чётко ограниченного «потолка» полномочий нельзя тем более. Иное — значит запустить бесповоротный механизм, который в перспективе может перемолоть и войну, и мир, и самого человека.
Автор — журналист, публицист, военно-политический аналитик, писатель
