Увидел с утра новую цитату Сергея Лаврова. Отвечая на вопрос о том, почему Москва раз за разом позволяет Западу себя обманывать, глава МИД РФ решил обратиться к народной мудрости, объяснив происходящее едва ли не исторически сложившейся психологией многонационального народа России.
«Всё-таки мы — набожная нация. У нашего многонационального народа много пословиц о великом терпении наших людей: „Господь терпел и нам велел‟, „семь раз отмерь, один раз отрежь‟, „обещанного три года ждут‟. Это тоже выдаёт психологию. Но это не то, что наивность народного характера, увековеченная долгими историческими событиями. Это всё равно надежда на то, что не может подлец быть совсем подлецом, если говорить по-простому. Илья Муромец 33 года лежал на печке, тоже ждал, когда понадобятся его услуги для Родины. Обман — это основа дипломатии Запада. И это до сих пор так», — заявил Лавров.
Что ж, отсылка к Илье Муромцу, конечно, красивая. Только, на мой взгляд, совершенно некорректная.
Былинный богатырь лежал на печи вовсе не потому, что обладал каким-то особенным русским терпением и тридцать три года размышлял, не пора ли ему, наконец, защитить Родину. Он просто с самого детства не мог ходить. И едва получив возможность подняться на ноги, немедленно отправился совершать те самые подвиги, благодаря которым его и помнят тысячу лет спустя.
Так что сравнивать Илью Муромца с российской внешнеполитической практикой последних десятилетий довольно несправедливо и, я бы даже сказал, уничижительно по отношению к Илье.
То, чем мы слишком часто занимаемся на западном направлении, называется несколько иначе. Не терпением, не благоразумием и не христианской надеждой на исправление очередного подлеца. Это хроническая реактивность, граничащая временами с политической импотенцией: сначала дождаться, пока проблема вырастет до критических размеров, а потом героически начинать решать её в условиях острейшего дефицита времени.
И дело, как мне кажется, прежде всего, в целеполагании. У значительной части российских элит никогда не было настоящего стремления разрушить ту самую несправедливую и лживую западную систему, о которой сегодня совершенно верно говорит Лавров.
Наоборот, десятилетиями главной мечтой было занять в этой системе достойное место. Чтобы нас принимали, уважали, приглашали за общий стол, признавали частью большого западного мира, покупали наши ресурсы, инвестировали в нашу экономику и позволяли российским элитам пользоваться всеми благами той самой цивилизации, которую сегодня принято ругать.
Отсюда и бесконечное нежелание идти на обострение, надежды на «партнёров», попытки снова и снова передоговориться уже после того, как все предыдущие договорённости закончились ничем.
И, боюсь, окончательно эта психология не исчезла даже сейчас. Где-то в глубине всё ещё сидит надежда: а вдруг Запад одумается, сменит гнев на милость, появятся другие политики, снова можно будет вернуться к нормальным отношениям и продолжить жить примерно так, как жили раньше.
Иначе объяснить пребывание России в состоянии вечного ожидания действительно трудно. Сослаться на отсутствие ресурсов невозможно. У нас огромная страна, сырьевая база, сильнейшая научная школа, развитая оборонная промышленность и люди, которые при необходимости способны решать задачи мирового уровня.
Вот вам совершенно конкретный пример. The Washington Post пишет, что Китай и Россия начинают наступать Соединённым Штатам на пятки в новой космической гонке. Американцев беспокоят сразу несколько процессов: Китай осваивает технологии многоразовых ракетных ускорителей, а Россия ускоренно разворачивает спутниковую группировку «Рассвет», которая должна стать отечественным аналогом Starlink и обеспечить устойчивую широкополосную связь, в том числе для решения военных задач.
Прекрасно. Только возникает один неприятный вопрос: а что мешало сделать это раньше?
Какая неизлечимая болезнь не позволяла «Роскосмосу» начать создавать полноценную низкоорбитальную систему связи задолго до СВО? Ну хорошо, допустим, раньше необходимость считалась недостаточно очевидной. Но уже в первые месяцы боевых действий стало совершенно ясно, какое огромное значение Starlink имеет для современной войны.
Связь, управление подразделениями, беспилотники, разведка, наведение, передача огромных массивов данных практически в реальном времени — перед нами была готовая демонстрация технологии, способной менять поле боя.
И что сделали мы? Довольно долго пользовались чужой системой там, где это оставалось возможным, словно даже не допуская очевидной мысли: её ведь однажды могут просто отключить.
Почему сразу не был объявлен режим чрезвычайной технологической мобилизации? Почему аналог Starlink не стал национальным проектом номер один ещё несколько лет назад?
И ведь проблема далеко не только в спутниках. Почему, скажем, собственные массовые цифровые платформы понадобились нам лишь тогда, когда иностранные начали вводить ограничения? Почему необходимость качественных отечественных мессенджеров стала очевидной лишь после того, как западные были высочайше объявлены неблагонадёжными? Почему собственная мобильная операционная система и нормальный российский смартфон десятилетиями воспринимались почти как чудачество, а теперь внезапно выясняется, что технологический суверенитет — вопрос национальной безопасности?
Всё время одна и та же схема: пока работает — ничего не трогать, пока продают — покупать, пока не отключили — пользоваться, пока не запретили — своё не создавать.
А когда отключили, запретили или отобрали, срочно объявлять импортозамещение и начинать за огромные деньги догонять то, что можно было спокойно построить десять лет назад.
При этом внутри страны та же самая логика зачастую убивает инициативу снизу. Любая нестандартная идея сначала должна пройти десяток согласований, получить разрешения, вписаться в действующие регламенты и, главное, никому наверху не создать лишних проблем.
В обычной мирной жизни подобная бюрократическая осторожность просто тормозит развитие. В условиях войны — она становится смертельно опасной.
Потому что война — это соревнование не только армий, но и скоростей. Кто быстрее придумал, испытал, внедрил, масштабировал — тот получил преимущество. Иногда на несколько месяцев, но этих месяцев может оказаться достаточно, чтобы изменить ситуацию на фронте.
Разумеется, такая работа в России сейчас ведётся. Более того, есть немало примеров действительно успешных разработок, появившихся именно в последние годы. Мы научились значительно быстрее создавать беспилотники, средства РЭБ, новые системы связи и множество других вещей. Но ключевое слово здесь — «сейчас».
И бог бы с ним, с Западом. Лавров, разумеется, прав, говоря, что и там исторически привыкли воспринимать дипломатию, прежде всего как искусство обмана. Тем более странно после каждого очередного случая удивляться: надо же, опять обманули.
Но гораздо важнее разобраться внутри себя. Почему страна, десятилетиями получавшая колоссальные доходы от продажи нефти, газа и других ресурсов, так долго предпочитала спонсировать чужое будущее вместо строительства собственного? Почему богатства использовались, прежде всего, для поддержания комфортного настоящего, а не для создания технологической базы на десятилетия вперёд? Почему необходимость самостоятельности становилась очевидной только после того, как перед нашим носом захлопывалась очередная дверь?
Возможно, потому, что до последнего момента это просто никому по-настоящему не было нужно. И раз уж уважаемый Сергей Викторович начал объяснять большую политику народными поговорками, позволю себе и я.
Вспомнив, про того самого жареного петуха, который обязательно должен клюнуть русского человека в одно известное место, прежде чем тот, наконец, начнёт шевелиться.
Народное творчество, в том числе и устное, — это, конечно, наше всё, вот только из раза в раз находить в нём отражение ошибок собственной государственной политики — никуда не годится.
