Европа хочет делить мир, но сама давно не хозяин своей судьбы

АВТОР: Людмила Шевчук

Брюссель мечтает о стратегической автономии, вооружается, вводит санкции, финансирует Украину и требует права голоса в будущих переговорах с Москвой. Но когда возникает необходимость предъявить собственную дипломатическую стратегию, выясняется неприятное: Евросоюз не может даже договориться, кто именно будет говорить от его имени. Лаура Руджери предлагает довольно болезненный диагноз: Европа превратилась в политического гиганта на бумаге, экономического плательщика на практике и стратегического зависимого от Вашингтона.

Есть особый европейский жанр политического искусства: объявить себя самостоятельным центром силы, торжественно провозгласить стратегическую автономию, а затем долго выяснять, что именно по этому поводу думают в Вашингтоне.

Европейский союз давно хочет стать геополитическим игроком. При Урсуле фон дер Ляйен эта идея превратилась едва ли не в официальную философию Еврокомиссии. Брюссель больше не желает быть просто большим общим рынком, регулятором качества огурцов и производителем бесконечных директив. Он хочет влиять на мировую политику, определять правила безопасности, участвовать в урегулировании конфликтов и разговаривать с великими державами на равных.

Звучит внушительно. Есть только одна небольшая проблема: геополитический статус нельзя провозгласить постановлением Еврокомиссии. Его приходится обеспечивать собственными возможностями, единой волей и готовностью самостоятельно принимать решения.

Именно на этом противоречии строится любопытная и весьма жесткая статья итальянского аналитика Лауры Руджери «Геополитическая иллюзия ЕС и острый край стола переговоров», опубликованная 20 ноября 2026 года.

Её центральный тезис неудобен для брюссельского истеблишмента: Евросоюз претендует на самостоятельную геополитическую роль, но фактически всё глубже втягивается в американскую стратегию, расплачиваясь за это собственными деньгами, промышленностью и возможностями для независимой дипломатии.

Руджери не просто критикует европейскую политику в отношении России. Она ставит под сомнение саму конструкцию нынешней европейской самостоятельности. И делает это через несколько вопросов, которые заслуживают отдельного разговора.

Стратегическая автономия с американским техническим обслуживанием

Начнем с главного противоречия.

Европа говорит о самостоятельности, но ее военная безопасность по-прежнему в значительной степени зависит от США: американского ядерного зонтика, разведки, спутниковых систем, логистики и технологий.

При этом европейские государства увеличивают расходы на оборону, развивают собственную военную промышленность и создают новые финансовые механизмы. Среди них — программа SAFE, Европейский оборонный фонд EDF, Европейская программа оборонной промышленности EDIP и другие инструменты.

Сама по себе модернизация оборонного потенциала не является чем-то нелогичным. После начала украинского конфликта европейские правительства получили серьезные основания пересмотреть состояние своих армий и оборонной промышленности.

Но Руджери обращает внимание на другое: увеличение военных расходов еще не означает появления самостоятельной европейской стратегии.

Если значительная часть новых средств уходит на закупку американских систем вооружения, а ключевые разведывательные и технологические возможности остаются за океаном, возникает закономерный вопрос: Европа строит собственную оборону или расширяет рынок американского военно-промышленного комплекса?

Здесь полезно вспомнить, что НАТО и ЕС — не одно и то же. У них разные структуры, полномочия и состав участников. Великобритания, например, вышла из Евросоюза, но осталась в НАТО. Поэтому говорить о единой европейской военной машине, управляемой из Брюсселя, было бы преувеличением.

Однако политическая проблема остается: европейские страны хотят влиять на решения Вашингтона, но не всегда располагают средствами, позволяющими обойтись без американской поддержки.

Получается своеобразная стратегическая автономия по подписке: права на самостоятельность вроде бы оформлены, но основные функции продолжают обслуживаться внешним поставщиком.

И поставщик, естественно, выставляет счет.

Военная экономика: кто получает дивиденды от тревоги?

Вторая важная мысль Руджери касается изменения европейской экономической модели.

Автор использует выражение «военный кейнсианизм». Речь идет о ситуации, когда государственные расходы всё активнее направляются не на гражданскую инфраструктуру, социальные программы и общественное благосостояние, а на оборонную промышленность, военные технологии и обеспечение безопасности.

Это не означает, что оборонные инвестиции сами по себе бесполезны. Военное производство создает рабочие места, стимулирует исследования, развивает технологии и поддерживает промышленность.

Но возникает вопрос о приоритетах.

Европейские правительства одновременно сталкиваются с необходимостью модернизировать инфраструктуру, поддерживать конкурентоспособность промышленности, решать энергетические проблемы, финансировать здравоохранение и образование. Бюджетные ресурсы не безграничны, а каждый дополнительный евро имеет альтернативную стоимость.

Руджери считает, что украинский конфликт стал для Брюсселя не только кризисом безопасности, но и инструментом ускоренного перераспределения ресурсов и централизации политической власти.

По ее версии, чрезвычайная ситуация позволяет принимать решения, которые в обычных условиях встретили бы гораздо больше сопротивления национальных парламентов и избирателей.

Это серьезное обвинение. Его нельзя автоматически принимать как доказанный факт, однако сама проблема демократического контроля над военными расходами совершенно реальна.

Европейскому налогоплательщику необходимо понимать не только то, сколько денег направляется на безопасность, но и кто определяет приоритеты, кто получает контракты и кто отвечает за результаты.

Потому что военная промышленность умеет производить не только вооружения, но и весьма убедительные аргументы в пользу очередного увеличения бюджета.

И здесь возникает неудобный вопрос: где заканчивается необходимое укрепление обороны и начинается экономическая модель, которой для существования требуется постоянное ощущение угрозы?

Брюссель централизует власть, но не может централизовать ответственность

Еще один важный тезис Руджери — постепенное усиление Еврокомиссии за счет национальных правительств.

Европейский союз устроен довольно необычно. Это не единое государство, хотя у него есть общие институты, законодательство, бюджет и внешнеполитические механизмы. Оборона, военное командование, дипломатия и многие вопросы национальной безопасности по-прежнему во многом остаются компетенцией отдельных стран.

Но в условиях кризиса Еврокомиссия получила значительно больше возможностей влиять на решения, которые раньше обсуждались преимущественно на национальном уровне.

Особенно заметно это в санкционной политике, финансировании Украины и оборонных программах.

Руджери считает, что чрезвычайные обстоятельства стали удобным инструментом для концентрации полномочий в Брюсселе. По ее версии, национальные парламенты и правительства постепенно оттесняются от принятия стратегических решений, а Еврокомиссия приобретает влияние, не неся при этом полноценной политической ответственности перед избирателями отдельных стран.

Чем больше решений принимается на наднациональном уровне, тем труднее обычному избирателю понять, кто именно отвечает за последствия.

В этом смысле европейская конструкция напоминает большой коллективный офис, где право принимать решения постепенно расширяется, а ответственность по-прежнему пытаются распределить между всеми присутствующими.

Особенно показателен энергетический вопрос.

Руджери подробно вспоминает историю Nord Stream 2, вокруг которого годами сталкивались экономические интересы Германии, политические требования Брюсселя и стратегические приоритеты Вашингтона.

Для Германии трубопровод был не просто энергетическим проектом, а частью модели промышленной конкурентоспособности, основанной на доступной энергии.

Отказ от российского газа, последовавший за эскалацией конфликта, заставил европейскую экономику перестраивать энергетические цепочки и увеличил значение поставок сжиженного природного газа, в том числе из США.

Можно спорить о том, насколько неизбежным был этот поворот и какие альтернативы существовали. Но экономическая цена энергетического разрыва действительно стала одной из важнейших проблем европейской промышленности.

И тут появляется неприятный вопрос: если политический курс приводит к ослаблению собственной промышленной базы, насколько разумно называть его стратегической автономией?

Трамп оказался для Европы не союзником, а стресс-тестом

Возвращение Дональда Трампа в Белый дом, по мнению Руджери, стало моментом истины для европейских амбиций.

При предыдущей американской администрации трансатлантическое сотрудничество выглядело гораздо более предсказуемым. Вашингтон и Брюссель во многом совпадали в оценке России, поддержке Украины и необходимости санкционного давления.

Европейская политика постепенно привыкла к тому, что американские стратегические интересы и европейские интересы якобы совпадают автоматически.

Но Трамп вернул в отношения с союзниками старую и довольно простую коммерческую логику: сколько вы платите, что покупаете и какую выгоду получаете взамен?

В результате выяснилось, что США способны одновременно считать Европу союзником по безопасности, экономическим конкурентом и удобным рынком для собственной промышленности.

Особенно наглядно это проявилось в торговой политике. Американские тарифы и субсидии стимулируют перенос части европейского производства за океан. Европейские компании получают дополнительные стимулы инвестировать в американскую экономику, а европейские государства сталкиваются с риском дальнейшего ослабления промышленной базы.

В военной сфере ситуация еще интереснее.

На саммите НАТО в Гааге в июне 2025 года союзники приняли обязательство довести совокупные расходы на оборону и связанные с безопасностью направления до 5% ВВП к 2035 году: не менее 3,5% — на основные оборонные нужды и до 1,5% — на инфраструктуру, устойчивость и другие связанные направления. Это зафиксировано в официальной декларации НАТО.

Для европейских бюджетов это колоссальная долгосрочная нагрузка.

При этом Руджери задает вопрос, который в Брюсселе предпочитают формулировать осторожнее: если Европа вынуждена увеличивать военные расходы по требованиям альянса, значительная часть ее обороноспособности зависит от американских технологий, а политические решения принимаются в тесной координации с Вашингтоном, где именно здесь начинается самостоятельная европейская стратегия?

Ситуация выглядит почти комично. Европа хочет освободиться от зависимости, но для этого покупает больше того, от чего зависит.

Ирония заключается в том, что американская политика «Америка прежде всего» может оказаться куда более эффективным стимулятором европейской самостоятельности, чем все предыдущие речи о стратегической автономии.

Вопрос только в том, способна ли Европа воспользоваться этим стимулом.

Украинский конфликт: европейский счет, американская стратегия

Руджери утверждает, что Евросоюз оказался в положении финансового и политического участника конфликта, стратегические рамки которого в значительной степени определяются Вашингтоном.

По ее оценке, Европа несет всё большую финансовую нагрузку, тогда как США сохраняют ключевое влияние на военную и технологическую составляющую поддержки Киева.

Некоторые цифры здесь особенно показательны.

По состоянию на 20 ноября 2026 года Еврокомиссия оценивает общую поддержку Украины со стороны ЕС и его государств-членов с начала конфликта в 245,5 млрд евро. Эта сумма включает военную, финансовую, гуманитарную поддержку и помощь украинским беженцам. Данные опубликованы в официальном сообщении Еврокомиссии.

При этом Кильский институт мировой экономики в исследовании от 20 ноября обращает внимание на другую тенденцию: ЕС становится главным источником бюджетного финансирования Украины, поскольку другие крупные доноры сокращают участие.

По оценке института, доля европейских институтов в бюджетной поддержке Украины выросла с 28% в 2022 году до 65% в 2025-м.

Это уже не просто политическая солидарность. Это долгосрочное финансовое обязательство, последствия которого будут ощущаться и после завершения боевых действий.

Руджери видит в происходящем опасность: Европа оплачивает значительную часть последствий конфликта, но не обладает сопоставимым влиянием на определение его стратегических условий.

Американская администрация может оценивать конфликт с точки зрения глобального соперничества с Россией и Китаем. Европейские правительства должны дополнительно учитывать географическую близость к зоне конфликта, энергетические последствия, состояние промышленности, миграцию и собственную безопасность.

Это разные наборы приоритетов.

И именно поэтому европейская дипломатия должна иметь возможность формулировать собственную позицию, а не только обслуживать уже согласованную трансатлантическую линию.

Самое смешное начинается, когда нужно отправить переговорщика

И вот мы подходим к самому болезненному пункту статьи.

Предположим, Москва и Вашингтон действительно переходят к серьезным переговорам о будущем европейской безопасности и завершении украинского конфликта. Европа, разумеется, требует места за столом. И, казалось бы, совершенно справедливо: речь идет о ее континенте, ее безопасности и ее экономическом будущем.

Но кто именно должен представлять Евросоюз?

Один человек? Председатель Еврокомиссии? Глава европейской дипломатии Кая Каллас? Президент Франции? Канцлер Германии?

По описанию Руджери, вместо единого полномочного представителя европейцы обсуждают многоуровневую делегацию, в которую должны войти представители так называемой группы E5 — Франции, Германии, Италии, Польши и Великобритании, а также представители институтов ЕС и НАТО.

И здесь начинается институциональная комедия.

Великобритания уже не входит в ЕС, но участвует в европейской дипломатической конструкции. Еврокомиссия претендует на влияние, но не может самостоятельно связывать обязательствами все 27 государств. Национальные правительства сохраняют собственные полномочия в вопросах внешней политики и безопасности. Любое серьезное соглашение потребует согласования и необходимых национальных процедур.

То есть европейцы хотят выступить единым геополитическим субъектом, но пока не вполне определились, кто имеет право говорить от имени этого субъекта.

Это не просто вопрос фамилии переговорщика. Это вопрос устройства самого Евросоюза.

Европейская комиссия может принимать решения в пределах своих полномочий, Совет ЕС может согласовывать общую позицию, отдельные государства могут вести собственную дипломатию. Но всё это не превращает союз автоматически в единое государство с единым внешнеполитическим центром.

Руджери приводит в связи с этим известную басню Ивана Крылова «Квартет». Лавров сравнил потенциальную европейскую переговорную команду с ее персонажами: обезьяной, ослом, козлом и медведем, которые никак не могут сыграть слаженно, сколько бы ни меняли места.

Сравнение язвительное, но проблема, которую оно высвечивает, вполне серьезна.

Если 27 государств не могут договориться, кто будет вести переговоры, насколько легко им будет договориться о содержании этих переговоров?

Именно здесь обнаруживается разница между политическим весом и дипломатической дееспособностью.

Москва и Брюссель спорят даже о том, с чего начинать мир

Есть еще одно принципиальное разногласие, на которое обращает внимание Руджери.

Москва настаивает, что украинский конфликт нельзя рассматривать исключительно как территориальный спор или военное противостояние. Российская позиция заключается в необходимости пересмотра европейской архитектуры безопасности, включая вопросы расширения НАТО и гарантий безопасности.

С точки зрения Москвы, прекращение огня без решения этих вопросов может оказаться лишь временной паузой перед новым столкновением.

Брюссель, напротив, считает, что сначала необходимо добиться прекращения боевых действий, а затем обсуждать долгосрочные механизмы безопасности.

Получается принципиальное расхождение в последовательности действий.

Россия говорит: сначала новая система безопасности, затем устойчивый мир.

Европейские институты говорят: сначала прекращение огня, затем разговор о будущей системе безопасности.

Но за этой разницей стоят не только дипломатические формулировки. Стороны по-разному понимают причины конфликта, условия его завершения и гарантии того, что договоренности не окажутся временными.

Руджери считает, что нынешнее руководство европейской дипломатии слишком идеологизировано, чтобы вести полноценные переговоры с Москвой. В частности, она резко критикует Каю Каллас, полагая, что ее публичная позиция делает ее неподходящим посредником.

Дипломатия не требует симпатии к оппоненту. Она требует способности разговаривать с ним, не превращая каждую уступку в моральное поражение.

Иначе переговоры становятся продолжением публичной полемики, только за более дорогим столом.

А Вашингтон действительно хочет закончить войну?

Самая острая часть статьи Руджери посвящена американским интересам.

Автор предлагает посмотреть на украинский конфликт не только как на противостояние России и Украины, но и как на элемент более широкой американской стратегии.

В ее интерпретации Вашингтон заинтересован в сохранении контроля над развитием конфликта, поскольку это позволяет одновременно ослаблять военные возможности России, поддерживать европейскую зависимость от США и укреплять позиции американского военно-промышленного и технологического комплекса.

Особое значение она придает зависимости украинской армии от американской разведывательной, спутниковой и коммуникационной инфраструктуры.

Из этого Руджери делает весьма жесткий вывод: если США действительно располагают столь значительным влиянием на военные возможности Киева, то продолжение конфликта нельзя объяснять исключительно невозможностью найти дипломатическое решение.

У США есть собственные стратегические интересы, далеко не всегда совпадающие с европейскими. И Трамп, в отличие от многих предшественников, особенно откровенно демонстрирует транзакционный подход к международным отношениям.

Руджери считает, что переговоры Вашингтона с Москвой имеют для американцев гораздо более широкое значение, чем судьба Украины. На кону также ядерная стабильность, глобальная энергетика, Ближний Восток и отношения с Китаем.

Это важный ракурс.

Украинский конфликт может быть центральным вопросом для европейской безопасности, но для Вашингтона он одновременно является лишь одной частью глобальной стратегической картины.

И в этом заключается потенциальная опасность для Европы: американцы могут договориться с Москвой по вопросам, имеющим для них первостепенное значение, а европейцам придется разбираться с последствиями на собственном континенте.

Именно поэтому Руджери считает европейское участие в переговорах необходимым прежде всего для Вашингтона: оно позволит разделить финансовую и политическую ответственность за будущие договоренности.

Европе в такой конструкции достается весьма своеобразная роль: оплачивать последствия, обеспечивать реализацию и одновременно доказывать, что она участвовала в принятии решения.

Европа перед выбором: стать самостоятельной или окончательно привыкнуть к роли младшего партнера

У нынешней европейской модели есть фундаментальная проблема.

Брюссель хочет одновременно централизовать власть, сохранять национальный суверенитет государств, проводить общую внешнюю политику, учитывать несовпадающие интересы членов союза и оставаться тесно связанным с американской стратегией.

В спокойные времена эти противоречия можно было маскировать красивыми декларациями о единстве.

В условиях крупного международного кризиса они становятся очевидными.

Европе предстоит решить, чего она на самом деле хочет.

Если Евросоюз намерен стать самостоятельным центром силы, ему придется не только увеличивать военные расходы, но и развивать собственную оборонную промышленность, энергетическую устойчивость, технологическую базу и независимые дипломатические каналы.

Ему придется научиться вести переговоры даже с теми, кого европейские лидеры считают противниками. И самое трудное — признать, что национальные интересы государств-членов не всегда совпадают с политическими предпочтениями брюссельских институтов.

Если же Европа предпочитает оставаться частью американской системы безопасности, тогда не стоит выдавать зависимость за автономию, а следование общей линии — за самостоятельное лидерство.

Главная мысль Руджери заключается именно в этом: Евросоюз рискует превратиться в структуру, которая обладает достаточной властью, чтобы втягивать собственные страны в масштабные политические и экономические обязательства, но не обладает достаточной самостоятельностью, чтобы определять конечные условия международных договоренностей.

Для России из этого следует важный вывод: европейскую политику нельзя рассматривать как единую и неизменную величину. Внутри ЕС существуют разные национальные интересы, разные экономические модели и разные взгляды на будущее отношений с Москвой. Умение видеть эти различия важнее, чем привычка говорить о Европе как о едином противнике.

А для самой Европы ситуация выглядит еще менее утешительно.

Она хочет сидеть за большим дипломатическим столом. Но пока Вашингтон определяет значительную часть условий, Москва требует конкретных гарантий, а Пекин строит собственную глобальную стратегию, Брюссель продолжает обсуждать состав делегации.

В геополитике есть неприятное правило: если ты не способен самостоятельно сформулировать, чего хочешь добиться за столом переговоров, твое присутствие за этим столом еще не означает, что ты участвуешь в принятии решений.

Европа очень хочет быть сверхдержавой. Но сначала ей придется решить, кто она такая — и чьи интересы собирается защищать.


Авторы — Людмила Шевчук, Сергей Сорокин, Константин Трофимов, Сергей Соколов

Специально для «Русской аналитики»

Надо читать