Народ в массе принял десталинизацию и реформы Хрущёва не потому, что он был по натуре своей беспринципен, аполитичен или забит. Он принял её, потому что критика Сталина велась Хрущёвым и его сподвижниками слева, под развёрнутым знаменем коммунизма.
2026-й – год 70-летия XX съезда КПСС, который историки, причём независимо от пристрастий, расценивают как важнейшую веху.
Общепринятая трактовка того события известна: на XX съезде под руководством генерального секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущёва под эпохой сталинского правления была подведена черта, а многие её практики были подвергнуты политическому и моральному осуждению самими же коммунистами.
Всё это так, не поспоришь. Однако отношение к XX съезду в обществе рознится до сих пор. Полемика продолжается, Россия продолжает осмыслять пройденный путь.
Либеральное и антикоммунистическое отношение к событиям на XX съезде известно – мол, даже в людоедах-коммунистах зашевелилось, наконец, некое подобие совести.
Патриоты же (просоветские и даже некоторая часть антисоветских) в подавляющем большинстве, напротив, считают решения XX съезда – разворотом в направлении бездны. Их критика в зависимости от идеологических предпочтений сильно различается (от эмоциональных обвинений Хрущёва в предательстве и “нанесении стране вреда” до объявления февраля 1956 года временем начала ползучей контрреволюции, приведшей в итоге к перестройке и распаду СССР), но неприятие хрущёвских идеологических и политических реформ, полноценный старт которым был дан в 1956 году, является общим местом.
Разумеется, подобная чёрно-белая дихотомия в оценке одного из, вне всяких сомнений, ключевых событий нашей истории двадцатого столетия довольно примитивна и проистекает не из реальных представлений о том времени, а скорее из идеологических установок современности, под которые что апологеты, что критики XX съезда стараются его подогнать.
Картина тех лет, конечно, сложнее и объёмнее. А кое в чём – вообще отлична от большинства современных представлений о них.
Решения XX съезда не были ударом грома среди ясного неба для современников.
Ревизия сталинизма началась до 1956 года. Реабилитации осуждённых по политическим статьям стали происходить уже в 1954-1955-м, хотя ещё точечно и без широкой огласки, а сам термин “культ личности”, который Хрущёв ввёл в широкий оборот на XX съезде КПСС, впервые был употреблён членом Политбюро Георгием Маленковым почти сразу после кончины вождя.
Вопреки позднейшим интерпретациям, зачитанный на XX съезде доклад не был личной прихотью Хрущёва и плодом его волюнтаризма. Курс на отказ от ряда репрессивных практик и общую демократизацию режима при сохранении основ социалистического строя являлся результатом консенсуса в высших кругах номенклатуры, которая Хрущёва с его “оттепелью” с энтузиазмом поддержала.
Среди современных критиков хрущёвской эпохи распространено мнение о личной корысти номенклатурных чинов, об их стремлении снять ответственность за жестокости сталинского времени с себя, о желании избавиться от суровой персональной ответственности за результаты руководства как о преобладающих движущих мотивах хрущёвцев и Хрущёва. Однако при том, что подобные устремления в их деятельности присутствовали наверняка, разумно ли в целом сводить запущенную в 50-е годы масштабную кампанию ревизии сталинизма только лишь к шкурничеству и узкому групповому эгоизму?
Время неумолимо течёт, господствующее мировоззрение необратимо меняется.
Современные авторы, обращаясь к теме сталинской политики и хрущёвским методам отказа от неё, как правило, оставляют за скобками важнейшее. И Сталин, и Хрущёв на протяжении всей жизни оставались идейными, убеждёнными коммунистами и видели конечный смысл своей деятельности в построении коммунизма, потому любая оценка их как государственных деятелей и политиков вне этой их главной характеристики окажется заведомо неверной. Партия в целом не отставала от вождей. В отличие от цинично-мещанских времён “застоя”, коммунисты СССР 50-х в достижимость коммунизма реально верили.
Их вера зиждилась не на пустом месте. Россия под красным флагом всего за два-три десятилетия совершила гигантский рывок, причём сразу на многих фронтах. Провела индустриализацию и преодолела техническую отсталость. Стала одним из главных победителей во Второй мировой, расширив границы “красного мира” до Центральной Европы, Кубы и Индокитая. Дала толчок к деколонизации африканских и азиатских народов, вместе с ними забив последние гвозди в гроб классического западного колониализма. Первой вышла в космос. Качественно улучшила условия жизни “простого человека”, действительно открыв трудолюбивым и способным пусть в мир профессиональных и административных карьер.
В общем, не только коммунисту, но и беспартийному, на протяжении жизни которого происходили столь грандиозные сдвиги к лучшему, было от чего по-настоящему поверить в мечту. Даже, как правило, скептическая ко всему интеллигенция – и та загорелась ей на время: вспомним хотя бы ранние фантастические произведения Ивана Ефремова о светлом и величественном мире победившего коммунизма.
Признание массовости такой веры, пронизывавшей общество сверху вниз – важное условие для формирования адекватного представления об общественно-политической атмосфере 50-х. Иначе все события кануна XX съезда и последовавшей за ним “оттепели” будут представляться сплошным нагромождением подлости, лицемерия и лжи.
Хрущёв и другие бывшие соратники Сталина, оставшись без вождя, продолжали искать путь к скорейшему построению коммунизма и сворачивать с него не собирались. Отрёкшись от Сталина, они не отрекались от коммунистической идеи, по крайней мере, в той форме, в какой сами её понимали.
Партия пошла за верхушкой не только в силу присущей КПСС жёсткой дисциплины. Партийная верхушка настойчиво разъясняла рядовым коммунистам, в чём именно с их точки зрения Сталин извратил социализм, и на протяжении определённого времени эти разъяснения звучали достаточно убедительно.
Народ в массе принял десталинизацию и реформы Хрущёва не потому, что он был по натуре своей беспринципен, аполитичен или забит. Он принял её, в первую очередь, потому что критика Сталина велась Хрущёвым и его сподвижниками слева, под развёрнутым знаменем коммунизма. Народ на тот момент не усматривал в антисталинской кампании покушения на государственный строй.
Мало кто понимает сегодня, но корни хрущёвской критики курса Сталина уходят именно в коммунистическое учение, причём в его довольно-таки формальное, буквоедское прочтение, в коммунистическую догматику и схематизм. Ни либералом, ни замаскированным контрреволюционером Хрущёв, разумеется, не был. Практически все крупные начинания периода его правления – это попытки коммунизм реально приблизить, насколько в силу своих интеллектуальных способностей и кругозора понимал суть дела Хрущёв.
В отличие от Сталина, хорошо осознававшего, что “логика обстоятельств сильнее логики намерений”, способного видеть реальные пробелы в теории марксизма (сразу вспоминается полузабытое ныне сталинское “Без теории нам смерть!”), Хрущёв ни масштаб, ни даже характер теоретических изъянов понять был не способен. Никакого обновления собственно в теорию он не внёс, до конца жизни оставался сугубым доктринёром, убеждённым в верности каждого постулата идеологии, которую Сталин, по его мнению, “грубо извратил”.
Именно под этим углом зрения и следует, в первую очередь, оценивать ту политику, которую, придя к власти, повёл Хрущёв.
Коммунистическое учение, как известно, не отводило личности большой роли в истории, сводя всё к “объективным противоречиям” и классовой борьбе. Вождизм не был заложен в качестве структурного элемента в теорию Маркса, поэтому осуждение и развенчание возникшего в специфических условиях послереволюционной России “культа личности” Сталина не шло в разрез с коммунистическим мировоззрением с его идеалом демократического централизма, а как бы очищало политическую систему СССР от чуждого и наносного. То, что к развенчанию культа примешивались и личные мотивы Хрущёва и других членов Политбюро и ЦК, за годы репрессий, вероятно, “натерпевшихся страху”, лишь усиливало главный идейный вектор: в коммунистическом обществе не должно быть места животному страху и преклонению человека перед другим человеком.
Отказ от присущего позднему Сталину русоцентризма и практики смещения акцентов в национальном вопросе с кондово-классовых на чуждые марксизму национальные, вплоть до коллективных наказаний по национальному признаку – ещё один, по-видимому, осознанный шаг Хрущёва и хрущёвцев назад, к “единственно верному” учению коммунизма. Действия, справедливо критикуемые сегодня как русофобские и обернувшиеся трагическими последствиями для русского народа (передачу Украине Крыма, Чечено-Ингушетии и Дагестану – северных русско-казачьих районов бывшей Терской области, новую волну коренизации в национальных республиках и т.д.), тоже проистекали из классической марксистской трактовки национального вопроса. Без учёта исторического пути России, подлинной роли русского народа в формировании её государственности и оглядки на реальные противоречия в межнациональной сфере. “Уравновешивать” в рамках нерусских административных образований русскими районами местное ядро при одновременной передаче власти партийной верхушке из числа “коренных” – так стремился разрешать межнациональные конфликты Ленин. Так, придя к власти, решил действовать и Хрущёв, не смевший подвергать ленинский авторитет, в отличие от сталинского, никакому сомнению.
Доктринёрство, переходящее в утопизм, – фирменный стиль Хрущёва – руководителя государства. Если вдуматься, то почти во всяком его крупном начинании можно будет легко отыскать всё те же мотивы раболепно и бездумно верящего в непогрешимость буквы. Победа идей XX съезда широко распахнула дверь откровенному и вульгарному утопизму.
Сокращение армии, обернувшееся кадровым ослаблением Вооружённых Сил и личными трагедиями для тысяч и тысяч офицеров-фронтовиков – слепое следование принципиальному для коммунистического учения антимилитаризму. Идеологи того времени утверждали, что в обществе будущего не останется места военщине и войнам. Следовательно – армию надо начинать сокращать уже сейчас, тем паче, что созданный при Сталине ядерный щит всегда позволит страну защитить.
Выравнивание различий между умственным и физическим трудом, выразившееся главным образом в курсе на сокращение разрыва в зарплатах между специалистами-инженерами и промышленными рабочими и прочей “уравниловке”, – ещё одна победа сомнительного положения идеологии над практическим опытом и здравым смыслом. “Чем больше учишься – тем меньше получаешь” – так язвили над хрущёвской политикой советские остряки, малосведущие в теории научного коммунизма, но зато лучше знавшие “прозу жизни”.
“Агрогорода”, должные, по мысли Хрущёва, прийти на смену деревням с их патриархальным (“традиционным” в современной терминологии) укладом, – наивная и торопливая попытка стереть ещё одну фундаментальную разницу. На сей раз – между городским и сельским образом жизни, без чего формирование бесклассового общества в СССР нельзя было бы считать завершённым.
Не случайно, что и последняя по времени антирелигиозная кампания тоже пришлась на годы правления Хрущёва, будто бы даже собиравшегося “показать последнего попа по телевизору”. Хотя подобное обещание, скорее всего, является историческим мифом, но верность коммунистической доктрине в действиях Хрущёва более чем просматривается. Коммунистическое учение, как известно, места для религии и веры в бога не оставляла, они должны были отмереть.
Квинтэссенцией хрущёвского утопизма можно считать пункты принятой в 1961 году, на XXII съезде КПСС, обновлённой партийной программы, предписывавшей завершить создание материально-технической базы для коммунизма к 1980 году. Именно к этому сроку Хрущёвым и его соратниками планировалось достичь базовых условий для перехода к высшей формации человечества: всеобщей автоматизации производства и сокращения продолжительности рабочего времени, преодоления различий между умственным и физическим трудом, между городом и деревней, отмирания последних классовых пережитков и религиозных предрассудков и т.д.
Последующий ход событий позволил сполна оценить всю степень несбыточности хрущёвских мечтаний. В 1980 году страна приблизилась не к порогу коммунизма, а к кануну системного, потрясшего её до самых основ кризиса, последствия которого не преодолены до сих пор.
Как говорится, по плодам вы узнаете их.
Хрущёвский утопизм, опиравшийся в 50-е годы на низовой энтузиазм и массовую веру в коммунистические идеалы, быстро привёл к их дискредитации. С течением времени сталинское правление начало представляться уже не извращением учения о светлом, а попыткой его коррекции, совмещения с историческими условиями России и реалиями жизни.
Откуда взялась в Хрущёве тяга к откровенным утопиям?
Некоторые биографы утверждают, что становление Хрущёва-большевика происходило в начале 20-х годов в парторганизациях с сильным влиянием сторонников Троцкого и “левой оппозиции”. Но даже если это и не так, то определённые параллели с идеями Троцкого у Хрущёва действительно прослеживаются. Всё то же доктринёрство и утопизм, помноженные, как и у Троцкого, на жажду деятельности. Всё то же вульгарное понимание природы сталинского государства как уродливого бюрократического нароста, мешающего продвижению общества к коммунизму. Всё то же неумение видеть проблемы на всю глубину…
Сложно сказать, возник бы в итоге на земле коммунизм, если бы модель сталинского государства не была демонтирована столь поспешно и грубо. Сталин верил в коммунистический идеал, но при этом – что важно! – не был ни узколобым догматиком, ни утопистом. Потому наиболее разумной трактовкой итогов XX съезда следует считать отнюдь не те, что давно стали общим место в отечественной патриотической публицистике.
XX съезд не был торжеством предателей или замаскированных контрреволюционеров.
XX съезд явился торжеством нетворческих и прямолинейных доктринёров, чьи усилия в конечном итоге обернулись не приближением мечты, а её похоронами.
