Несмотря на традиционно сдержанный с обеих сторон характер комментариев по поводу состоявшихся переговоров американской делегации в Москве и Киеве и последовавшего за ними телефонного разговора Владимира Путина и Дональда Трампа, на этот раз многие участники процесса, вовлечённые в него как непосредственно, так и косвенно, оказались на удивление откровенны.
И если собрать вместе все прозвучавшие за последние дни заявления, вывод напрашивается вполне однозначный: не договорились. При этом отсутствие договорённостей, с учётом обстоятельств, стоило бы воспринимать, скорее, как плюс, а не как минус.
Грубо говоря, Москва не согласилась на новый «Минск», который ей старательно подсовывает Вашингтон. Но в том-то и проблема, что позиция России так до конца и не ясна.
Попробуем разобраться. Перечисляя маркеры этой необычайной откровенности, начать стоит, пожалуй, со слов помощника президента РФ Юрия Ушакова, отметившего, что в ходе общения по телефону Владимир Путин прямо указал своему американскому визави, что именно могут сделать Соединённые Штаты для ускорения процесса мирного урегулирования на Украине.
Надо полагать, речь шла о тех средствах и возможностях, с помощью которых Вашингтон продолжает поддерживать киевский режим: связь, разведданные, целеуказания, передача информации и прочие элементы военной инфраструктуры, без которых возможности ВСУ были бы совершенно несопоставимы с нынешними.
Само по себе это заявление крайне примечательно. Ранее подобные подробности разговоров двух президентов никогда не обнародовались. Тем более в формулировке, из которой вполне ясно следует: у Вашингтона существуют конкретные рычаги, способные повлиять на сговорчивость Киева, и российская сторона эти рычаги американцам прямо обозначила. Очевидно, сделано это было не просто так.
Вторым маркером я бы назвал решение Европы фактически разрешить Киеву тратить европейские деньги на прямые закупки американского оружия, прежде всего ракет.
Ещё совсем недавно позиция европейских союзников Украины была предельно понятной: наши деньги должны работать на нашу промышленность. Если Берлин, Париж или Брюссель выделяют Киеву миллиарды, значит, заказы по возможности должны получать Rheinmetall, MBDA, Diehl и остальные европейские производители, а не американский ВПК. И вдруг эта принципиальность куда-то исчезает.
Характерно, что уже днём позже германский министр иностранных дел Йоханн Вадефуль всё-таки высказал Зеленскому неудовлетворение тем обстоятельством, что немецкие компании вовлечены в процесс закупок вооружений на уровне, явно не соответствующем масштабам германской финансовой помощи Украине.
То есть сама по себе прежняя позиция европейцев не изменилась. Они всё ещё хотят, чтобы выделяемые Украине деньги возвращались заказами в их собственную экономику. Следовательно, озвученное Урсулой фон дер Ляйен решение является не добровольным подарком американскому военно-промышленному комплексу, а вынужденной мерой. Причём, явно не от хорошей жизни.
В Европе прекрасно понимают, с чем Украина может столкнуться грядущей зимой. Интенсивность российских ударов по энергетической, транспортной и иной критически важной инфраструктуре способна значительно возрасти, а возможностей европейской промышленности быстро закрыть все возникающие потребности Киева попросту недостаточно. В итоге риск катастрофических для киевского режима последствий становится слишком велик.
Третьим маркером можно считать практически открытый призыв самого Зеленского откатить нынешнюю степень эскалации к прежнему, условно говоря, до «сорокадневному» уровню.
Похоже, киевский узурпатор несколько не подрассчитал собственные силы. Начав амбициозную операцию по «принуждению Москвы к миру» ударами по российской территории, он, очевидно, исходил из того, что либо Россия проявит привычную сдержанность, либо западные союзники компенсируют последствия российской ответной реакции. Не случилось.
Москва подняла ставки, а поддержка союзников оказалась далеко не безграничной. Теперь Киеву срочно требуется хотя бы частично вернуть ситуацию к прежней модели, когда взаимная эскалация оставалась в определённых рамках и не создавала для украинской инфраструктуры угрозы, способной перейти в качественно новую стадию.
Но, пожалуй, самым откровенным и одновременно самым неоднозначным маркером стало признание Сергея Лаврова о том, что внешнеполитические ведомства обеих сторон фактически выведены за рамки непосредственной выработки решений по украинскому урегулированию.
И вот этот момент не может не настораживать.
С одной стороны, отсутствие у главы Госдепартамента США Марко Рубио серьёзных рычагов влияния на происходящее – если всё действительно обстоит именно так – для России однозначный плюс.
Именно Рубио на протяжении всего переговорного процесса зачастую выглядел засланным Киевом казачком, который раз за разом вмешивался в формировавшиеся конструкции и не позволял Вашингтону перейти от разговоров о давлении на Зеленского к реальному давлению.
Стоило появиться хотя бы намёку на возможность договорённостей, как следовали новые условия, оговорки, требования и фактическое возвращение к позициям Киева. Так было после известного скандала в Белом доме. Также получилось и после Анкориджа.
Но у всего этого существует и обратная сторона – в России-то ситуация совершенно иная.
Именно МИД последовательно исходит из того, что украинская проблема не сводится к спору о территориях, санкциях или отдельных гарантиях безопасности. Речь идёт о демонтаже всей постмайданной конструкции, которую на Украине последовательно создавали с 2014 года как принципиально антироссийский проект.
А сделать это в рамках очередной сделки, красивого меморандума или договорняка попросту невозможно. Для этого требуется не косметическая коррекция украинской политики, а уничтожение самого режима в его нынешнем виде и ликвидация созданной вокруг него военно-политической системы.
В Кремле же, по крайней мере до сих пор, значительная часть людей, отвечающих за переговорный процесс, куда больше уповала на экономическую заинтересованность Соединённых Штатов в заключении большой сделки.
Мол, Трампу нужны рынки, проекты, ресурсы, Арктика, энергетика и красивые многомиллиардные соглашения, а значит, экономический прагматизм рано или поздно заставит Вашингтон отказаться от прежней конфронтационной политики.
Проблема лишь в том, что такой подход напрочь игнорирует объективно антироссийский характер внешнеполитического курса США. Президенты меняются, тактика тоже, риторика становится то агрессивнее, то примирительнее, но стратегическая задача Соединённых Штатов – не допустить появления в Евразии центра силы, способного бросить вызов американскому доминированию, – остаётся неизменной.
Именно поэтому вчерашнее заявление Лаврова о том, что российское общество не примет результаты СВО, если её итогом не станет падение киевского режима, я бы рассматривал не столько как сигнал Западу, сколько как обращение к собственным коллегам в администрации президента и Кремле.
И смысл его предельно прост: можно договориться с Трампом, можно заключить с ним некое соглашение, можно даже добиться временного прекращения боевых действий и официального окончания спецоперации, но если после этого на месте нынешней Украины сохранится всё тот же идеологически антироссийский режим, пусть даже без части территорий и с некоторыми ограничениями, то через несколько лет проблема возникнет снова. Только уже в значительно более опасной форме.
В итоге получается довольно парадоксальная ситуация. Среди всех заинтересованных сторон – Украина, Европа, США и Россия – именно позиция последней остаётся предельно неопределённой.
И именно от ответа на вопрос, чего же хочет, или на что готова согласиться Москва, зависит, станет ли нынешний раунд переговоров началом реального завершения конфликта или всего лишь очередной передышкой перед его следующей, ещё более тяжёлой фазой.
