Трамп, Си Цзиньпин и Путин впервые встретились втроем. Фотография получилась исторической, декларация — миролюбивой, а конкретных договоренностей оказалось удивительно мало. Европа встревожилась, Украина насторожилась, а аналитики принялись спорить: начинается ли новая эпоха большой дипломатии или мы просто увидели красивую постановочную фотографию старого мирового порядка?
19 ноября 2026 года в китайском Шэньчжэне состоялась встреча, которую еще недавно трудно было представить даже в качестве дипломатического эксперимента. За одним столом оказались руководители трех крупнейших ядерных держав — Дональд Трамп, Си Цзиньпин и Владимир Путин.
Трамп объявил, что творится история. С этим трудно спорить: встреча действительно стала первой трехсторонней встречей такого уровня между лидерами США, России и Китая. Но вот вопрос: историю они собрались творить или переписывать? И, главное, кто будет держать ручку?
Неудивительно, что почти сразу возникло сравнение с Ялтинской конференцией февраля 1945 года. Тогда Рузвельт, Черчилль и Сталин обсуждали послевоенное устройство мира. Теперь за столом другие фамилии, другая эпоха, но подозрение у многих осталось прежним: не собираются ли большие державы снова решать судьбы тех, кто не получил приглашения?
Однако прежде чем раздавать исторические ярлыки, стоит разобраться, что именно произошло в Шэньчжэне и насколько далеко действительно простираются его последствия.
Декларация на четверть страницы и амбиции на весь мир
Переговоры продолжались около 70–90 минут. По итогам была опубликована четырехпунктная совместная декларация.
В ней три страны договорились о намерении реформировать ООН, поддерживать стабильность энергетических поставок, выступать против злоупотребления полномочиями Международного уголовного суда и начать диалог о снижении ядерных рисков и предотвращении распространения ядерного оружия.
Самая заметная формулировка — хорошо знакомая еще со времен холодной войны: ядерную войну невозможно выиграть, и ее нельзя допустить.
Звучит правильно. Проблема в том, что декларация не содержит ни конкретных сроков переговоров по сокращению арсеналов, ни обязательств по контролю над вооружениями, ни механизмов проверки.
Как сообщает Associated Press, серьезных прорывов встреча не принесла. А Reuters приводит последующее признание Трампа: договориться об ограничении ядерных вооружений будет чрезвычайно трудно.
И это неудивительно. Китай не слишком заинтересован в соглашении, которое поставит его в один ряд с США и Россией, обладающими значительно большими ядерными арсеналами. Вашингтон хочет расширить формат контроля над вооружениями, Москва заинтересована в собственных условиях стратегической стабильности, а Пекин не собирается торопиться с ограничениями, пока его возможности растут.
Получается интересная конструкция: все согласны, что ядерная война — плохая идея, но никто пока не готов подробно обсуждать, кто, сколько и при каких условиях должен ограничить свои возможности.
Впрочем, даже такая декларация лучше полного отсутствия диалога. В международной политике иногда полезно хотя бы договориться о том, что нельзя допустить конца света. Особенно если у каждого участника есть собственная кнопка, способная приблизить его наступление.
Почему все вспомнили Ялту
Чтобы понять нервозность вокруг Шэньчжэня, придется ненадолго вернуться в 1945 год.
В феврале на Крымском полуострове встретились Франклин Рузвельт, Уинстон Черчилль и Иосиф Сталин. Вторая мировая война еще не закончилась, но поражение Германии уже было практически предрешено. Лидеры обсуждали послевоенную систему безопасности, границы, судьбу освобожденных территорий и устройство Европы.
Восточная Европа фактически оказалась в зоне преобладающего советского влияния. Польша стала особенно болезненным примером: обещания свободных выборов, зафиксированные в ялтинских договоренностях, не превратились в реальность. Для поляков и многих других народов Восточной Европы Ялта стала символом того, как судьбу страны могут обсуждать без ее участия.
Поэтому сравнение с нынешней встречей не возникло на пустом месте.
Но означает ли оно, что в Шэньчжэне действительно готовили новый раздел мира?
Авторы Responsible Statecraft Марк Эпископос и Анатоль Ливен считают подобную аналогию исторически некорректной. Более того, они называют ее серьезным искажением прошлого.
Их аргумент заслуживает внимания.
По мнению авторов, Ялта не создала раздел Европы, а в значительной степени закрепила уже существовавшее положение дел. Советская армия контролировала огромную часть Восточной Европы, и западные союзники не располагали реальными возможностями изменить ситуацию без новой войны с СССР. Общественная поддержка такой войны в США и Великобритании была бы крайне сомнительной.
Иными словами, Рузвельт и Черчилль столкнулись не столько с выбором между хорошим и плохим вариантом, сколько между плохим и катастрофическим.
Эпископос и Ливен предлагают смотреть на Ялту не только как на символ раздела Европы, но и как на попытку установить правила сосуществования великих держав, которые впоследствии помогли не допустить перерастания холодной войны в прямое военное столкновение.
Это важная мысль. Великие державы должны разговаривать друг с другом, даже когда не доверяют друг другу. Особенно когда речь идет о ядерном оружии.
Но у этой интерпретации есть и уязвимое место. Невозможность изменить военную реальность в 1945 году не отменяет того, что жители Польши, стран Балтии и других государств Восточной Европы не получили полноценного права определять собственное будущее. Реализм великих держав далеко не всегда выглядит реализмом для тех, кто оказывается объектом их договоренностей.
История, как выясняется, зависит от того, с какой стороны стола на нее смотреть.
Шэньчжэнь — не Ялта. Но повод для тревоги есть
Главное различие между двумя встречами очевидно.
В 1945 году союзники победили общего противника и решали, каким будет мир после крупнейшей войны в истории. В 2026-м за столом оказались государства, между которыми существуют серьезные противоречия, причем Россия и США по-разному вовлечены в украинский конфликт, а Китай одновременно сотрудничает с Москвой и конкурирует с Вашингтоном.
Никакого общего плана раздела территорий в опубликованной декларации нет.
Более того, авторы Responsible Statecraft обращают внимание на то, что Россия и Китай сегодня не обладают возможностями, сопоставимыми с теми, которыми располагали победители Второй мировой войны. Они не могут просто установить военный контроль над Восточной Европой или Восточной Азией по образцу послевоенного устройства.
Здесь есть еще один интересный аргумент. Даже во времена холодной войны далеко не все государства были вынуждены выбирать между Вашингтоном и Москвой. Югославия, Индия и многие страны Азии и Африки проводили политику неприсоединения. Сегодня государства Центральной Азии также стремятся сохранять отношения сразу с несколькими центрами силы.
И это действительно важное обстоятельство: мир не состоит из неподвижных фигур на шахматной доске, которыми распоряжаются три игрока.
Но есть и другая сторона.
Когда три крупнейшие державы обсуждают международный порядок без участия тех, кого этот порядок непосредственно затрагивает, возникает не обязательно раздел мира, но вполне реальная проблема политического представительства.
Именно это беспокоит европейцев.
Европа обнаружила, что ее стул остался свободным
Пока Трамп, Путин и Си обсуждали мировую стабильность в Китае, европейские руководители собрались в Берлине.
Совпадение по времени оказалось почти символическим. Европа наблюдала за переговорами трех держав, не имея собственного места за столом, хотя последствия возможных договоренностей непосредственно затрагивают ее безопасность.
Канцлер Германии Фридрих Мерц заявил, что ялтинский формат не принесет мира, напомнив, что в 1945 году Европа оказалась разделена без согласия многих европейских народов.
Эммануэль Макрон подчеркнул, что любые решения по украинскому конфликту и европейской безопасности должны приниматься с участием самой Европы и Украины.
Британский премьер также сформулировал принципиальную позицию: нельзя принимать решения об Украине без Украины, а о европейской безопасности — без Европы.
Подробности этой встречи приводит Euronews.
Здесь возникает довольно любопытный дипломатический парадокс.
Европа годами настаивала на том, что международные отношения должны строиться на правилах, а не на праве сильного. Теперь она опасается, что три крупнейшие державы могут начать договариваться о правилах без ее участия.
И это уже не столько спор о Ялте, сколько вопрос о месте Европы в новом мире.
Европейцы не хотят быть объектом переговоров. Но чтобы быть полноценным участником большой политики, недостаточно просто напоминать о собственных принципах. Необходимы экономический вес, военные возможности, политическое единство и способность самостоятельно отстаивать свои интересы.
Впрочем, и у Вашингтона есть основания задуматься. Если США хотят сохранить союзников, то трудно одновременно требовать от них солидарности и демонстрировать, что важнейшие вопросы можно обсуждать в другом составе.
Кто на самом деле выиграл встречу?
В дипломатии победителем не всегда становится тот, кто получил больше уступок. Иногда достаточно добиться того, чтобы остальные признали твой статус и необходимость учитывать твои интересы.
И здесь у каждого из трех участников был собственный расчет.
Для Си Цзиньпина встреча стала демонстрацией международного веса Китая. Именно Пекин выступил хозяином переговоров, собрал за одним столом двух лидеров и показал себя не просто экономическим гигантом, но и самостоятельным центром дипломатической силы.
Китай получил возможность представить себя посредником и сторонником стабильности. Это особенно важно на фоне его соперничества с США.
Для Владимира Путина встреча стала возможностью продемонстрировать, что Россия остается участником мировой политики высшего уровня. После продолжительного конфликта с Западом сам факт переговоров с американским президентом и китайским руководителем на равных имеет самостоятельное политическое значение.
Однако фотография трех лидеров не отменяет экономической разницы между Россией и двумя другими державами. Россия обладает значительными военными, энергетическими и дипломатическими ресурсами, но ее экономические возможности существенно уступают китайским и американским.
Для Дональда Трампа это возможность подтвердить собственную роль главного переговорщика. Он любит крупные жесты, персональные встречи и заявления о том, что способен договориться там, где другие десятилетиями терпели неудачу.
Но между объявлением исторического события и достижением исторического результата существует небольшая, хотя и принципиальная дистанция.
Reuters в анализе встречи отмечает, что саммит продемонстрировал и пределы персональной дипломатии Трампа: громкие заявления не сопровождались конкретными договоренностями по Украине, Ирану, Тайваню и контролю над вооружениями.
Есть и еще один любопытный взгляд. В анализе Chatham House встреча рассматривается скорее как дипломатический успех Пекина, чем Вашингтона. Китай получил возможность выступить организатором глобального диалога, тогда как конкретные выгоды США оказались гораздо менее очевидными.
Так что вопрос о победителе пока остается открытым.
А что с Украиной? Самый важный вопрос, которого нет в декларации
Пожалуй, самая примечательная деталь Шэньчжэня заключается не в том, что три лидера сказали, а в том, чего они не написали.
Украина не упомянута в итоговом документе вообще.
При этом украинская тема присутствовала в повестке переговоров. По сообщениям китайской стороны, лидеры обменялись мнениями по украинскому кризису. Но никаких конкретных договоренностей по нему опубликовано не было.
Это особенно существенно на фоне продолжающегося конфликта.
Путин получил возможность обсуждать международную безопасность с американским президентом непосредственно, минуя привычный формат отношений России с западными странами. Трамп продемонстрировал готовность разговаривать с Москвой и Пекином одновременно. Си подтвердил, что Китай намерен участвовать в формировании будущих правил международной политики.
Но сама Украина в этом разговоре не выступила самостоятельной стороной.
Именно поэтому опасения Киева и европейских столиц нельзя списывать исключительно на исторические фобии. Даже если никакого раздела мира не предполагается, вопрос о том, кто будет определять условия завершения войны, остается принципиальным.
Встреча в Берлине стала попыткой Европы продемонстрировать, что она не собирается принимать решения, подготовленные за ее спиной. Подробности приводит Reuters.
Есть принципиальная разница между переговорами с противником и переговорами о судьбе третьей страны без ее участия. Первое — необходимая дипломатия. Второе — опасный прецедент.
Именно здесь проходит граница между реализмом и правом сильного.
Есть ли у авторов Responsible Statecraft своя политическая оптика?
Было бы неправильно принимать аргументы Эпископоса и Ливена за окончательный исторический вердикт.
Их позиция вполне определенная: они выступают за восстановление дипломатии великих держав, считают переговоры с Россией необходимыми и критикуют отказ Запада учитывать российские интересы безопасности.
В этом есть рациональное зерно. Невозможно построить устойчивую систему международной безопасности, полностью игнорируя интересы государств, располагающих огромными военными возможностями.
Но авторы предлагают посмотреть и на американскую политику сфер влияния. Они напоминают, что Вашингтон традиционно считает Центральную Америку и Карибский бассейн зоной своих особых интересов. Более того, по их оценке, европейские государства далеко не всегда готовы оспаривать американскую политику в этом регионе.
Это неудобный аргумент для тех, кто представляет международную политику как противостояние исключительно хороших принципов и плохих геополитических аппетитов.
Однако из признания американских двойных стандартов вовсе не следует, что российские или китайские претензии на особые права в соседних регионах становятся законными.
Сфера влияния — это не юридическая лицензия на распоряжение соседями.
И здесь необходимо разделять две вещи: признание реальных интересов крупных держав и признание права этих держав ограничивать суверенитет других стран.
Первое необходимо для дипломатии. Второе неизбежно создает новые конфликты.
Мир возвращается к большой дипломатии. Но не обязательно к новой Ялте
Есть соблазн представить происходящее как возвращение к старому порядку, когда несколько столиц определяли устройство всей планеты.
Но современный мир гораздо сложнее.
Китай зависит от мировой торговли, Россия заинтересована в отношениях с различными центрами силы, США не могут бесконечно поддерживать прежний уровень глобального присутствия. Индия, Турция, государства Персидского залива, Бразилия и другие региональные игроки давно перестали быть статистами международной политики.
Даже союзники США не всегда готовы автоматически следовать за Вашингтоном. А государства, которые раньше ориентировались на одну из сверхдержав, все чаще предпочитают многовекторную политику.
Поэтому идея трех столиц, которые однажды поделят планету на три аккуратные части, выглядит скорее удобной политической карикатурой, чем реалистичным прогнозом.
Но другая тенденция совершенно реальна: мир становится многополярным, а старые механизмы международного регулирования уже не соответствуют распределению сил.
ООН испытывает кризис эффективности. Международные договоры по контролю над вооружениями разрушаются или теряют участников. Доверие между крупнейшими державами остается низким.
В такой ситуации прямой диалог Вашингтона, Москвы и Пекина не просто желателен — он необходим.
Только диалог этот должен не превращаться в закрытый клуб, где членство определяется количеством ракет, экономическим весом и правом вето.
Иначе получится не новая система международной безопасности, а старый концерт великих держав, в котором остальным отводится роль слушателей.
Вместо послесловия: кому принадлежит будущее?
Шэньчжэнь пока не стал новой Ялтой. Никакого документально подтвержденного раздела мира не произошло. Три президента выпустили декларацию, обозначили общие интересы и продемонстрировали готовность продолжать переговоры.
Для начала это немало.
Но историческое значение встречи будет определяться не фотографией, не продолжительностью рукопожатий и даже не торжественными заявлениями о предотвращении ядерной войны.
Оно будет зависеть от того, появятся ли реальные договоренности, способные снизить международную напряженность. Удастся ли восстановить контроль над вооружениями? Получится ли найти приемлемый механизм завершения украинского конфликта? Сумеют ли великие державы договориться, не превращая соседние страны в разменную монету?
Есть и еще один вопрос: готова ли Европа перестать быть исключительно экономическим гигантом с политическими амбициями и стать самостоятельным участником мировой политики?
А Украине, Польше, странам Балтии и другим государствам, расположенным между крупными центрами силы, стоит помнить простую вещь: никакие декларации великих держав не заменяют собственного суверенитета, политической субъектности и способности защищать национальные интересы.
Возможно, главная ошибка сегодняшних дискуссий о Ялте заключается в том, что все спорят о том, кто будет делить мир, вместо того чтобы спросить, почему мир вообще должен делиться между кем-то.
В Шэньчжэне три президента попытались показать, что будущее зависит от договоренностей великих держав. Но XXI век ставит перед ними более сложную задачу: научиться договариваться так, чтобы у остальных стран тоже оставалось будущее.
По материалам американских СМИ
Авторы — Людмила Шевчук, Сергей Сорокин, Константин Трофимов, Сергей Соколов
Специально для «Русской аналитики»